Минута в голове у Годжо Сатору

      –Гето–              –Годжо–       Первую неделю после расставания с Гето Сатору провел в его комнате. Выломанную им дверь починили, но выносить вещи Сугуру Годжо не позволил. Целыми днями он бесцельно перебирал его одежду и безделушки на полках, а ночью спал на его кровати, утыкаясь носом в подушку, еще хранившую любимый запах.       Сначала он все пытался уложить произошедшее в голове, складывая услышанные от Сугуру слова и так и эдак, сцепляя их с его бесстрастным взглядом и холодным голосом, но все эти кусочки рассыпались, никак не желая составляться в одну картину, и Годжо, как одержимый, прокручивал все это в голове вновь и вновь, пытаясь отыскать в воспоминаниях подтверждение тому, что это была ошибка. Что он все же что-то не так понял. Может, зря он так остро среагировал, может, этим он только оттолкнул Сугуру? Может, надо было наплевать на гордость и упасть перед ним на колени, умоляя остаться?       Может, надо было все-таки сказать, что он любит его?       ...Глупо отрицать очевидное. Годжо был уверен, что именно этим определением и описываются его чувства к Сугуру, и теперь ему стало понятно, зачем для них потребовалось отдельное слово. Иначе можно было бы бесконечно перечислять, какой дрожащей радостью наполняется его душа, когда он видит его, как все его существо пронизывает спокойствие, стоит ему услышать его голос, как сладко тянет внутри возбуждение, если он касается его тела, и почему первая его мысль после пробуждения о нем; он единственный, с кем Сатору хочется делиться всем на свете, и только он достоин называть Сатору своим, и Годжо желает этого, как ничего больше не желает...       Он почти с отчаянием думал о том, что скоро запах Гето выветрится из этой комнаты, скоро эту кровать займет кто-то другой, и у него больше ничего не останется от Сугуру, потому что тот больше ничего не захотел ему оставлять. И теперь он лежит в этой комнате вместе с другими вещами, такой же ненужный ему в его новой жизни.       Мысль о конце была такой болезненной, что Годжо не мог с ней смириться. Разве может это быть конец? Он ещё не сделал всего, что мог! Он найдёт Сугуру и не отпустит его до тех пор, пока тот не согласится вернуться! Он заставит всех принять Гето обратно, никто никогда не посмеет ему возразить, а если Совет решит вмешаться, он лично перегрызет горло каждому, кто только посмеет заикнуться о казни!       Вариться в собственном горе не было для Годжо приемлемым, и он вернулся к действиям, убедив себя в том, что пока ещё не поздно. С рвением, которое никогда не проявлял даже на миссиях, он бросился на поиски Сугуру: нужно только найти его, и тогда ему уже никуда не скрыться. Он рыскал по Токио, как ищейка, заглядывая в каждый закоулок, выискивая информацию о странных смертях, о новых религиозных течениях, о сомнительных сборищах, о чем угодно, что могло натолкнуть его на бордовый след. Он мониторил места массового скопления людей, надеясь, хоть и не особо веря, что Гето сразу приступит к геноциду.       Когда его поиски не принесли ни одного, даже сгнившего, плода, ему пришлось признать одну простую истину: он не может найти Гето, потому что Гето не хочет, чтобы он его нашел.       Вот так до смешного просто.       Когда он, поверженный, вернулся в техникум после своего загула, его встретил Яга.       – Сатору, – позвал он, уводя его от любопытных глаз студентов. – Нужно поговорить.       Годжо не возражал. Намерения Сугуру стали для него, наконец, кристально ясны: он не хотел больше иметь с ним дело. Он разорвал с ним все связи. Ему нет места в его новой семье. Все то, что Гето сказал у Синдзюку, приобрело вес, и Годжо сгибался под ним, пытаясь не рухнуть под этой тяжестью. От этих усилий он даже ощущал физический дискомфорт: грудную клетку словно опоясывали шипастые ветви раскаленных нервов.       – Я понимаю, что ты сейчас можешь чувствовать... – начал было Масамичи, но Годжо ядовито ввернул:       – Неужели?       Понимает, как же. Никто из них нихуя не понимает. Не понимает, что его променяли на набросок утопии. Научили есть с рук, чтобы потом пнуть обратно в лес. Не знает, как в этом лесу одиноко.       Может, он и не бросался громкими словами о любви, но разве Сугуру не понимал это и так? Конечно, понимал! Он все знал ещё раньше самого Сатору и все равно оставил его ради какой-то высшей цели, прямо как герои в его любимых книжонках! Говорил, что отношения – это про двоих, но в итоге решил все за него, как это делают все вокруг! Такой ли ты особенный, а, Сугуру? Твои цели оказались тебе в итоге важнее моих чувств, как отцу, как Совету, как всем этим магам, которых ты возвел на пьедестал.       Яга проигнорировал его выпад.       – Всем нам приходилось терять близких и друзей, ты не один. Более того, Гето унесла не смерть, а его собственное тщеславие, он не стоит твоих переживаний. Я дал тебе время, но больше не могу позволить тебе пренебрегать своими обязанностями.       – Ах да, разумеется.       Годжо стиснул кулаки – его обуревала злость, но он не хотел срываться на сэнсэя. Он подозревал, что Яга и правда все это время выгораживал его перед руководством, дав хоть немного времени оклематься.       – Что было, то было, нужно двигаться дальше. Как бы нам с тобой ни хотелось другого, но Гето выбрал быть чудовищем, и нам остаётся только принять его выбор и действовать соответствующе.       Годжо кивнул чисто механически. Может, Сугуру стал чудовищем, чтобы Годжо избежал этой участи?       Мудозвон.       – Я понял, сэнсэй.       – Завтра поедешь на задание.       Этой ночью Годжо снова пришёл в его комнату, но ложиться не стал. В тысячный раз открыв шкаф, он не глядя вытащил чёрную толстовку, сорвал со стены их общую фотографию и закрыл за собой дверь, теперь уже навсегда.       Череда последовавших миссий не оставила в памяти Годжо ни одного воспоминания, чего нельзя было сказать о тех магах, которым приходилось расхлебывать последствия его абсолютного пренебрежения правилами. Сатору убивал проклятия быстро и грязно, максимально простыми приемами, и от его техник выбивались окна в зданиях, бугрился нарывами асфальт или отваливались рекламные вывески, и Яге обрывали телефон жалобы о возмещении материального ущерба.       В техникуме только и разговоров было, что о предательстве Гето. Куда бы Годжо ни пошел, за какой бы угол ни завернул, он слышал его имя, сказанное шепотом, чувствовал на себе взгляды, за которыми следовало гробовое молчание. Все знали, что отпрыск великой семьи не в духе. На это Годжо лишь мысленно фыркал. Уже месяц прошел, а они все болтают.       Он почти не проводил времени в здании техникума, коротая время между миссиями в тренировках. Поэтому, когда он вдруг нагрянул в общую гостиную, все головы повернулись к нему, а воздух буквально застыл в дрожащем прохладой безмолвии, как забытое в холодильнике желе.       Сатору нацепил на себя улыбку.       – У-у, как вас много, – протянул он. Здесь были и Сёко с Нанами, и Хотару с сокурсницами, и даже Бэйби с каким-то парнем, которого маг припоминал лишь смутно. – Празднуете что-то? Неужели готовитесь к моему дню рождения?       Он сунул руки в карманы и, вышагивая нарочито широко, приблизился к дивану, на котором сидел Нанами. Рухнув на подушки, он обвел всех взглядом сквозь стекла очков, и только тогда Хаяши заговорила:       – Никому твой день рождения не уперся. Когда он вообще?       – А что-о? Неужели приготовишь мне подарочек?       – Сколько тебе исполняется, Годжо-сэмпай? – поинтересовалась Накамара, как будто желая смягчить грубость напарницы.       – Уже можно жениться, – осклабился тот.       – Кто ж захочет, – Хотару закатила глаза.       – Ты удивишься.       – До 20 лет только с согласия родителей, – вставила Иэири.       Сатору откинул голову на спинку дивана.       – И это даже не главная проблема.       Вновь воцарилась тишина. Стоит ему заткнуться, как все превращаются в грызунов, прислушивающихся к поступи хищника. Ходят на цыпочках, страшась хрустнуть веткой и разбудить зверя.       Наконец Бэйби решилась:       – Сатору-кун, нам всем очень жаль.       – А?       – Что так вышло с Сугуру-куном.       – Не называй его так.       – Ах, – выдохнула Аика и поняла все, конечно же, неправильно. – Ты, наверное, его ненавидишь?..       Ненавидит? Лучше бы он и правда его ненавидел, но даже за всеми этими обидой, гневом, стыдом и сожалением, сплетающихся в боль, он не находил в себе ненависти. И хотя по интенсивности его настоящие переживания можно было принять за это чувство, Годжо все-таки не мог врать себе настолько, чтобы не распознать их противоположную природу.       Сатору сглотнул.       – Нет, – почти прошептал он, и его ответ потонул в словах Кенто.       – За что ненавидеть Гето-сан? – возразил он. – Его можно понять.       – Как его можно понять? Он убил своих предков и еще кучу людей! – отозвалась Хотару.       – Через пару лет и ты поймешь, – мрачно ответил Нанами.       – На него, наверное, все навалилось. Мне показалось, что его что-то гложет, но это было закономерно, учитывая… учитывая события, – Хиро бросила короткий взгляд на Кенто. – Сугуру мне так помог справиться с гибелью Рэна, как жаль, что ему в тот период не встретился такой человек, как он сам.       Сатору сидел молча. Как будто не встретив возражений с его стороны, беседа перетекла в обсуждение Сугуру, как делала, он был уверен, десятки раз в его отсутствие. Слова Бэйби заставили уйти на задний план его личную драму, и он задумался о том, как видели его поступок другие.       Съехавший с катушек маг делает людей вселенским злом и начинает кампанию по их истреблению.       Запутавшийся студент, подкошенный смертью друга, не смог найти ответы и решил написать свой собственный.       Бунтарь, решивший пойти против системы по радикальному пути.       Та самая цикада, не желающая сидеть в земле, чтобы бесславно умереть после спаривания.       Наверное, он был всеми сразу и никем в отдельности. Хотел ли он быть героем? Или, наоборот, столь сильно не хотел, что стал злодеем? Было ли то, что он сделал, актом отчаяния или же прозрения?       Годжо знал, что за пределами этой комнаты все считают Гето психопатом, вдруг скинувшим обличье прилежного ученика. Возможно, даже здесь некоторые такого мнения. Но он точно знал, что Сугуру не такой.       – Если уж кого-то и винить, то его, – вдруг сказала Хотару, и Годжо увидел направленную на него ладонь. – Он же был его лучшим другом.       – Хаяши!       – Ма-ма, – Сёко покачала головой. – У Сугуру есть своя голова на плечах.       – Я ж не сказала, что надо винить, я сказала, что если уж это делать…       – Не говори так.       Все изумленно воззрились на Ватанабэ, подавшую голос впервые. Она взглянула на Годжо, но, когда тот не отвел глаза, опустила голову, нервно потирая сцепленные на коленках пальцы.       – Годжо-сан сейчас хуже всего.       Сатору прищурился и наклонился вперед, так и не вытащив руки из карманов. Что-то в ее виде показалось ему необычным, и он вкрадчиво протянул:       – Сидзука-чан поняла что-то, чего не поняли другие, м?       Девушка покраснела, и он хмыкнул – она точно имеет в виду их с Сугуру отношения. Черт его знает, как она поняла: увидела ли, как он взял Гето за руку на церемонии прощания, или же накопила достаточно намеков и сложила два плюс два – один хер. Сейчас уже, конечно, не было смысла скрывать, но ничего афишировать Сатору больше не хотелось. Все смотрели на Сидзуку в ожидании, и та пролепетала:       – Я про то что… ведь от Годжо-сан ждут, что он казнит Гето-сэмпая…       Очаровательная попытка спасти его репутацию. Скорее всего даже не его, а Гето. Сатору вдруг захохотал.       – Да, и правда, именно я должен его убить, – весело объявил он и вскочил на ноги. – Потому что я единственный, кто достаточно силен для этого. Убить его или всех немагов – вот, какой выбор он мне оставил. Что ж, Сугуру всегда отличался благородством, не так ли?       – Речь здесь не о тебе, – нахмурился Нанами. – Не все в этом мире вертится вокруг тебя.       – Да-да, ты прав, речь не обо мне, речь никогда не обо мне. Куда мне понять ваши душевные муки, – он наклонился к Кенто и усмехнулся. – Мое дело – выбрать, кого убить в следующий раз. Я же для этого был создан.       – Сатору, – вмешалась Сёко и поднялась, оттягивая его от кохая. – Ты устал, пойдем…       – Так что, ребятки, – крикнул Годжо через плечо, помахивая очками. – Если кому-то из вас повстречается этот хуесос, не забудьте маякнуть мне.       – Ох, хватит уже, Годжо, – Иэири выдернула его из комнаты за локоть и закрыла дверь. – Выглядишь так, будто на грани истерики.       Сатору прислонился затылком к стене и прикрыл глаза.       – Почему он так поступил, – прошептал он.       Он презирал себя за то, что все еще задается этим вопросом, хотя ответ был дан самим Гето. Его бросало с вершин принятия в яму тупого недоверия, как на американских горках, и порой он сам не успевал за этими перепадами. Он не привык к такой боли и потому не знал, как с ней справляться, по незнанию нажимая сразу на все клавиши.       Сёко вздохнула.       – Пойдем, бедолага.       Она вывела его на улицу и сразу потянулась к пачке сигарет.       – Только не говори, что в самом деле не понимаешь, почему.       – Почему он не дал себя спасти?       – Чтобы что? – хмыкнула Сёко. – Всю жизнь торчать у тебя в долгу, делая то, в чем разочаровался?       – Он бы не был у меня в долгу. И мог бы делать, что угодно.       – В тебе говорят эмоции. Думаю, ты и сам это осознаешь. Если бы Сугуру вернулся после того, что сделал… Люди не пасуют после таких высоких ставок.       – Иногда спасовать значит поступить с умом.       – Не после олл-ин.       Годжо хотел огрызнуться, но прикусил язык. Он чувствовал, что подруга права, но ему претило это признавать.       – Я обещал ей, – вдруг проговорил он еле слышно, и Иэири наклонилась к нему.       – Что ты сказал?       – Я обещал маме Сугуру, что присмотрю за ним.       – О, – вымолвила Сёко. Какое-то время она была занята тем, что выпускала дым и следила за его ленивыми завитками. – Думаю, ее смерть освободила тебя от обещания.       Годжо вспомнились просящие глаза Гето-сан, в которых теперь ему чудилось отражение надвигающегося рока. Не смог. Не защитил ни ее, ни Сугуру. Знала ли она, что от благополучия сына будет буквально зависеть ее жизнь? Может, где-то в глубине души чувствовала и потому обратилась к Сатору?       – Ты за ним присматривал лучше некуда, – добавила студентка. – А все остальное – целиком ответственность Сугуру. И все же, конечно… Жаль. Даже не верится, что мы не соберемся больше втроем, и уж тем более впятером. Взрослая жизнь наступила как-то уж слишком резко.       Годжо кивнул. Да уж, потеря двух друзей и правда вынудила их пересмотреть свои взгляды. И если Хайбара лишь пошатнул привычные устои, уход Сугуру окончательно сломал стеклянный замок юности, в котором они все это время скрывались от непогоды, и со стороны реального мира принесло холодящий ветер с привкусом гнили, игнорировать который стало невозможно. Печально только, что все то время, что они нежились в тепле, Сугуру продолжал сквозь стеклянные стены вглядываться в холодный мрак, хотя мог бы смотреть на Сатору.       – Сэнсэй идет, – заметила Иэири, и Годжо поднял голову. К ним и правда приближался Яга.       – Идем, Сатору.       Годжо даже не спросил, куда его ведут. Куда бы ни вели, хуже, чем было у него внутри, уже не будет.       Место оказалось знакомым: длинные лестницы и темные коридоры, оканчивающиеся слабо освещенной комнатой. Он встал в островок желтого света, и из тьмы, как по команде, выплыли ширмы, скрывая за собой членов Совета.       – Ого, чем обязан? – Годжо изобразил удивление, картинно оглядываясь по сторонам. – Сегодня все норовят устроить в честь меня тусу.       – Годжо, до нас дошли жалобы на тебя. Твоя манера расправляться с проклятиями угрожает безопасности людей и секретному статусу нашей Ассоциации.       – А я здесь причем? У вас же целая команда чистильщиков, пусть что-нибудь придумают.       – Ты что-то хотел сказать?       – М?       – Раньше все твои миссии были чистыми. Это было твое послание для нас – какое?       Глумливая улыбочка сползла с губ Сатору. После небольшой паузы он, стараясь придать голосу твердости, произнес:       – Отдайте Гето Сугуру мне.       Яга неподалеку от него вздохнул. Голос советника прозвучал ясно:       – Исключено.       – Вы все равно не сможете с ним справиться.       – Гето Сугуру – преступник особого ранга, судьбу таких личностей решает Совет. Или ты хочешь послужить на благо общества и провести казнь, когда он будет у нас?       Годжо поджал губы. Он уже подавал прошение на отмену казни для бывшего напарника, но оно было отклонено. Сомкнув пальцы в кулак, он неосознанно сделал шаг к ширме напротив, и человек за ней зашевелился. Правильно, трепещи, тварь.       – Вы хоть понимаете, что именно ваш режим создал такого Гето Сугуру? У вас на все один ответ – казнь! Вместо того, чтобы исправлять ошибки, замазываете их для отчетности. О какой казни может идти речь, когда вы даже не попытались узнать, почему он это сделал!       – Какими бы ни были его мотивы, он все равно убил людей и нарушил законы.       – Да вы же ни черта не знаете! Вас вообще не интересует то, что происходит за этими стенами!       – Годжо-сан, попрошу вас умерить пыл и следить за тем, что говорите. Ваше участие к преступнику и так не играет в вашу пользу, – подчеркнуто вежливо приказал советник, но эта чопорная манера только сильнее разжигала огонь в Сатору. Он прыгнул к ширме, отчего тень за ней уменьшилась – сидящий явно отпрянул подальше.       – А не то что, а? Что вы мне сделаете? Вылезайте, советник-сан, попробуйте надавать мне по башке, если силенок хватит…       Ворот куртки врезался ему в шею – кто-то оттаскивал его за шиворот.       – Ты совсем сдурел, Годжо? – прошипел ему на ухо Яга-сэнсэй. – У Совета есть все основания обвинить тебя в пособничестве, проблем захотелось?       Сатору тяжело дышал. Одна его часть хотела выкосить всех этих магов, прячущихся за ширмами, настаивающих на смерти подростка и имеющих наглость предложить другому подростку, по совместительству лучшему другу, претворить казнь в жизнь. Этих остолопов, для которых не существовало ничего дальше их свода законов, написанных в стародавние времена. Которые не смели вмешиваться в дела знатных семей, боясь потерять их благосклонность, но активно рушили жизни тех, за кого некому было заступиться.       Но другая его часть, не утратившая хладнокровия, твердила о том, что он один не справится с этой движущейся махиной устаканившегося уклада. Даже если уничтожить их, на их место встанут другие, а кровавый переворот создаст уродливый прецедент. Пока что ему невыгодно было разжигать открытый конфликт с Советом, по крайней мере, если он хочет иметь голос в будущем магического мира. Он еще даже не освоил расширение территории. И Ягу, наверное, подставит…       Он стряхнул с себя руку сэнсэя и засмеялся.       – Что-о, испугались, советник-са-ан? – пропел он с улыбкой и наклонил голову к плечу, будто пытаясь заглянуть за бумажную перегородку. – Ну-ну, я не кусаюсь… если со мной сотрудничать. Член великой семьи Годжо, еще и обладатель Шести глаз – вы же наверняка не откажетесь от такого партнера, а?       – Шантаж – не самое лучшее решение в твоем…       – Что вы, что вы, кто же говорит о шантаже? Я просто предлагаю нам не мешать друг другу. Я не буду создавать проблем, а вы будете учитывать мое мнение в некоторых вопросах без лишних угроз с моей стороны.       – Наказание Гето Сугуру не будет изменено…       – Хорошо-хорошо, не возбуждайтесь вы так, это вредно в вашем возрасте. Если поймаете его, делайте то, что считаете нужным. Но меня не просите в этом всем участвовать, идет?       Совет коллективно промолчал, и Годжо расплылся в улыбке.       – Вот и славно.       – На фоне твоего неадекватного поведения мы вынуждены были связаться с твоей семьей.       – А вот это вы зря, господа.       – Пока ты не достиг совершеннолетия, за твои поступки ответственны твои родители. Советуем тебе помнить об этом.       – Стоит ли начинать? У меня совсем скоро день рождения, вы знаете?       – Тогда и спрашивать будем с тебя. И, Годжо, – добавил один из советников, когда тот уже направлялся к выходу, – если рассчитываешь на сотрудничество, то не забывай проявлять уважение.       Годжо фыркнул, но ничего не ответил. Наставление уж очень было похоже на то, что постоянно твердил ему Сугуру.              Проигнорировав приглашение родителей провести с ними его день рождения, даже несмотря на согласие отца никого не приглашать, на чем, как подозревал Сатору, настояла Киёми, он наведался к ним сюрпризом уже в конце декабря. Все были дома, и маг застал родителей в гостиной: сложив ноги жены себе на колени, старший Годжо массировал ее ступни, в то время как Киёми читала. Сатору почувствовал себя посторонним, но уходить уже было поздно – его заметили.       – А, блудный сын явился.       Выглянув из-за книги, Киёми спешно опустила ноги на пол.       – Сатору? Ты ужинал?       – Нет.       – Я сейчас накрою.       Она помчалась на кухню, каким-то образом умудряясь грациозно плыть даже в махровых тапочках. В ее лице ему почудилась искренняя радость, и он бы уже не смог отказаться от еды, даже если бы захотел. После ее ухода в комнате воцарилась гробовая тишина, проникающий сквозь окна свет казался безжизненным и холодным.       – Вы бы лампу включили, что ли, – ляпнул Сатору, просто чтобы что-то сказать, и отец отозвался:       – Ты не предупредил о визите.       Годжо пожал плечами.       – А что? Вы свет только к моему приезду включаете?       Не дожидаясь ответа, он прошел в столовую – атмосфера наедине с отцом была гнетущая.       – А где Мина-сан?       – Мы ее отпустили – все-таки скоро Новый год. Ей наверняка хочется как следует подготовиться к празднику. А ты… останешься на каникулы?       Сатору вскинул брови. Раньше Киёми никогда такого не спрашивала.       – Не-а, – он мотнул головой, глядя, как она раскладывает по мискам рис. – Скорее всего, у меня и каникул как-таковых не будет.       – Ну да, конечно, – согласилась женщина и улыбнулась. Она задержала на нем взгляд. – Ты какой-то бледный.       – Разве?       – Это у него от вредности, – ввернул Кацу, внезапно появляясь на кухне.       – Ну, не начинай. Вот, отнеси это в столовую…       Какое-то время ужин проходил в молчании. Годжо то и дело ощущал на себе украдкий взгляд Киёми, но она не заговаривала, и это вскоре начало его раздражать. Какого черта она пытается высмотреть?       Кацу рассказал о том, как недавно у него чуть не сорвалась какая-то крупная сделка, задал пару вопросов сыну об учебе, а затем, когда Киёми уже разлила всем чай, сообщил:       – Мне сказали, ты совсем отбился от рук.       Сатору издал смешок, даже не взглянув на отца.       – Невоспитанная собачонка, – вторил он саркастично.       – В чем дело? Только не говори, что это из-за того парня, как его?..       – Гето Сугуру, – подсказала Киёми негромко. Она устремила на него внимательный взор, и до Годжо, наконец, дошло, почему она таращилась на него весь вечер.       – Да-да, его самого. Которого ты привел к нам в дом для демонстрации своего вздорного характера.       Годжо поджал губы. Это провокация, и он не будет на нее поддаваться. Пусть считают, что хотят.       Однако Годжо-сан продолжал:       – Только подумать, что мы принимали у себя преступника. Однако, как ни крути, воли ему не занимать. Все-таки я правильно понял, что он способен верно расставить приоритеты, хоть они и не соответствуют моему представлению о приемлемом. В конце концов, долг перед обществом стоит выше личных связей.       Слышать, как отец рассуждает о Сугуру, ничего о нем не зная и просто используя его историю как очередной рычаг давления, было выше его сил. Сатору чувствовал, как закипает, и с каждым новым словом остановить извержение становилось все труднее.       Не обращай внимания, не обращай внимания...       – Как я всегда говорил, семья – это самое главное, единственные люди, на которых можно положиться. А друзья – это вторично, сегодня они есть, завтра они уже твои враги. Особенно у таких магов, как мы. Признайся, Сатору, – добавил отец, улыбаясь мягко и покровительственно, – у вас ведь с ним и интрижки никакой не было, так ведь? Когда я с ним разговаривал, он не произвел впечатление человека, которого заботит твое благополучие.       – Ты можешь не отвечать, Сатору, – вмешалась Киёми, неожиданно строго взглянув на мужа.       – Отчего же? – отец вскинул брови, изображая добродушие. – Пусть признает, что просто в очередной раз сыграл на наших нервах, чтобы мы посмеялись над шуткой и забыли это все, как страшный сон.       Годжо понимал, зачем отец это делает, и ненавидел его за это. Это был его способ показать, что все попытки Сатору пойти против его воли смешны и в конечном итоге ничего не стоят. Этакий воспитательный момент, выделяемый им не из насмешки или злобы, а из чистой уверенности в своей правоте, что делало его ещё более бесящим. Отец как бы говорил: пока ты можешь брыкаться, но в конце концов сам придёшь к тому, что является единственно правильным путем.       В глазах старшего Годжо он давал отпрыску шанс реабилитироваться без последствий, если бы тот признал свои выходки ошибками. Но Сатору не считал их таковыми.       – Смотря что для тебя интрижка, – протянул он, черты его лица сложились в гримасу издевки. – Считается, если мы с ним трахались, как весенние кролики? Каждый. День.       Годжо уместил подбородок на сомкнутые в замок ладони, наслаждаясь тем, как лицо отца покрывается красными пятнами.       – Не при маме, – процедил Кацу Годжо.       – Но ей наверняка тоже интересно узнать пикантные подробности моей жизни. Чем мы занимались с ним в прошлом году над этой самой комнатой…       – Хватит! – рявкнул отец, стукнув по столу. – Хватит устраивать цирк, словно ты бродячий клоун!       – Хватит разговаривать со мной, будто я один из них, – отпарировал Сатору, встретившись взглядом с главой семейства. – Хочешь, чтобы я ответил серьезно? Ты прав. У нас с Сугуру не было никакой интрижки. У нас все было серьёзно.       Годжо опустил глаза на бледную ароматную жидкость, его палец выводил полукружия по ободку чашки. Он добавил:       – Я не без причины подарил ему цветок.       Кацу фыркнул.       – Это просто смешно.       – Да, это просто смешно, – повторил Сатору тихо. – Просто обхохочешься.       Какое-то время Годжо-старший смотрел на сына, а потом, успокоившись, сказал:       – Ну, благо, цветов каждый год хватает.       Сатору будто стегнули кнутом по позвоночнику. Он резко выпрямился, его рот приоткрылся, но ни одно слово не вышло, даже вздох застрял под языком.       – Кацу! – воскликнула Киёми, и тот в недоумении перевел на нее взгляд.       – Что я такого сказал? Не последний ведь цветок потратил...       Но Годжо больше не слушал. Вскочив с места, он вылетел по коридору в сад, устремившись прямиком к злосчастному кусту камелии. Он взмахнул рукой почти наугад, и несколько красных цветов упали на мерзлую землю вместе с ветками и листиками.       – Нет!       Годжо на секунду замер, не успев завершить второе мановение рукой, но сделал он это не по своей воле. Изумленный задержкой, явно спровоцированной чужой, пусть и не особо сильной, магией, он обернулся.       Киёми стояла позади него, выбежав за ним следом, и тяжело дышала. Она стояла на куске земли, и это поразило мага даже больше, чем незнакомая ему техника: мама побежала за ним, игнорируя садовые дорожки. Так же, как и он, напролом. Это было так на нее непохоже.       – А?       – Не надо, Сатору, – проговорила она, обойдя его и остановившись между ним и растением.       – Уйди! – вскричал тот, накапливая меж пальцев алую энергию. Киёми смотрела ему прямо в глаза, игнорируя руки, и это выбивало его из колеи.       – Папа не это имел в виду.       – О, именно это он и имел в виду, именно то, что сказал. Благо, ещё можно переписать ритуал, который запорол сын-долбоеб, ведь эта ебучая камелия ещё цветет! Еще можно всучить цветок какой-нибудь Кику и сделать вид, будто это первый! Что я для вас вообще такое?!       – Папа бывает толстолобым, не обращай на это внимания.       Годжо заморгал. Первый раз в его жизни Киёми позволила себе оценку поступков своего мужа. Заметив, как ярость улетучивается с непозволительной скоростью, оставляя после себя совсем не то, что он хотел бы показать родителям, Сатору упрямо вцепился в свое намерение уничтожить объект за ее спиной.       – Я не хочу, чтобы это дерево существовало! Отойди или я и тебя прикончу!       – Не уйду.       – Я никому больше не дам цветок, слышишь? Никому и никогда! Распустись их хоть сотня каждый год!       – И пусть.       – Это дерево бесполезно! – Годжо кинулся к нему, намереваясь выкорчевать физической силой, но Киёми бросилась наперерез и вцепилась в его плечи. Она была такая маленькая по сравнению с ним.       – Пускай ради одного, но оставь его в живых.       Годжо опустил на Киёми взгляд, но тут же отвел его, устремив поверх ее головы на кустарник. Он не двигался в ее руках, хотя легко мог сбросить их с себя. Казалось, будто Киёми одним присутствием распутывает узелки, на которых кое-как держались декорации, и все сейчас рухнет, явив миру неприглядную голую сцену, в концертной яме которой даже не осталось музыкантов.       Пытаясь унять дрожь в нижней губе, он прошептал:       – Зачем?       Киёми обхватила его лицо ладонями и ласково погладила по щеке.       – Позволь жить тому, что уже родилось.       – Проклятия тоже прикажешь миловать?       Женщина улыбнулась.       – Не все проклятия исключительное зло.       – Проклятие есть проклятие.       – Путь уничтожения самый простой, но его последствия порой необратимы.       Годжо обвел взглядом куст, изуродованный косым срезом его техники. Зеленый на фоне голых пейзажей, он выглядел чужим. Единственное живое пятно, цветущее в смертельном холоде зимы, способное выжить без тепла, в одиночестве. Не имеющее конкурентов. Единственно красивое.       Лучше бы ему было никогда не цвести.       – Зачем оставлять его ради того, кому оно не нужно? – спросил он тихо, будто надеясь, что никто не услышит.       – Ах, Сатору, – Киёми прижалась к его груди, но он успел заметить в ее глазах влажный блеск. Этого еще не хватало. – Оно твоё. Даже если цветы никто не соберет, это не лишает их красоты.       Годжо фыркнул.       – Не более, чем пафосная фраза.       – Вот как? – Киёми отстранилась и оглянулась, изящно поворачивая голову, будто предлагая ему тоже осмотреться. – Разве этот сад не меняет облик, когда цветы распускаются? Мне кажется, он весь преображается, – она вновь заглянула ему в глаза. – Даже если все закончилось, ничего не было зря.       Сатору выводила из себя ее манера выражаться иносказательно, но ему было приятно, что она говорит с ним. Что он позволяет словам, терзавшим его несколько бесконечных месяцев, покинуть клетку его разума и быть услышанными.       – Если даже для семьи Годжо это обещание не имеет ценности, то что говорить о... говорить о том, кому... кому оно было сделано...       Годжо прервал себя, утеряв власть над голосом. Ещё немного, и он начнёт задыхаться, этого никак нельзя допустить.       – Сатору, – Киёми поймала его ладони и повела к лавочке. Годжо дал себя усадить, не сопротивляясь – все его усилия уходили на то, чтобы сохранить лицо. – Главное, что это обещание значит для тебя. Только это имеет значение и всегда имело. Никто не отберет его у тебя.       Годжо шумно выдохнул и запрокинул голову. Небо было пустым и серым, от него веяло холодом. Дыхание окрашивалось в белое и смешивалось с унылыми красками, делая их ещё более блеклыми.       – Он знал, да?       Он перевел взор на Киёми. Ее глаза тоже были серыми и впервые за долгое время не напоминали Сатору этот бесстрастный небосвод.       – О чем?       – Ты сказала ему про камелию.       Она моргнула, подтверждая его слова. Годжо уставился на свои ладони, бесцельно потирая пальцы одной руки. Значит, нет смысла делать вид, будто Сугуру что-то не понимал. Пусть ему изначально было это ясно, Сатору продолжал малодушно надеяться, что какие-то его слова могли что-то изменить.       – Как он среагировал? – зачем-то спросил Годжо. Он получал какое-то мучительное удовольствие от разговоров о Гето, но не мог себе позволить обсуждать его с кем-то. Киёми же была одновременно и близким, и совершенно далеким человеком, так или иначе посвящённым в ситуацию, что развязывало Годжо язык.       Она улыбнулась.       – Это лучше спросить у тебя. Со мной он был достаточно сдержан, хоть и очевидно удивлен. Как он повел себя с тобой после нашего разговора?       Годжо поднял глаза на окна своей комнаты. В одном из них ему померещился Сугуру из прошлого, его фигура, смотрящая из окна в сад, его беззвучно шевелящиеся губы, которыми он спустя мгновение впервые его поцеловал...       Он почувствовал, как к лицу приливает жар. Его рука безотчетно вцепилась в куртку на груди, туда, где раскаленные прутья жгли сердце, но он заставил себя ее опустить – разволновался, как последний идиот. Не надо было спрашивать!..       – Милый...       – С-столько времени уже прошло, а я все не возьму себя в руки! – воскликнул он с горечью. Кажется, он уже целую вечность не видел Гето, а его образ все не даёт ему покоя. Вдавливая глаза основаниями ладоней, он пальцами вцепился в волосы и потянул, желая болью вернуть себе самообладание. – Я устал от этого дерьма, мама! Устал!       Он повалился ей на колени и уткнулся лицом в ноги, желая спрятаться от всего и всех, в первую очередь от своих позорных истерик. Его пальцы сами по себе сминали ткань ее брюк, слезы жгли глаза и выедали горло. Он задушено всхлипнул, вздрагивая от попыток сдержать рвущиеся наружу рыдания. В теплых объятиях сделать это было крайне сложно.       Лишь спустя несколько долгих минут он понял, что вновь назвал Киёми мамой.       – Тебе станет лучше, солнышко. Не пытайся торопить события, дай себе время, – отозвалась она тихо после небольшой паузы. Так она ласково звала его в детстве. Ее пальцы нежно поглаживали его голову, каждое движение делилось спокойствием, но он все равно подумал: это не то. Сугуру гладил его совсем не так.       Сугуру, Сугуру, Сугуру! Сколько можно пиздострадать, Годжо Сатору!       – Как ты меня остановила? – поинтересовался блондин, желая перевести тему. Мама и так увидела слишком многое. – Что это за техника?       – Моя.       Годжо никогда не видел, чтобы мать использовала какие-то магические приемы, тем более боевые. А это, безусловно, была боевая техника.       – М?       – Ты, наверное, знаешь, что моя семья – это ветвь клана Камо, когда-то давно назвавшаяся другой фамилией. Наша семейная техника – управление костями. Может, не такая сильна, как техника крови, но безусловно действенная. И… ужасно уродливая. При должном развитии, мы можем влиять на всех, в ком есть скелет, заставлять кости крошиться или, наоборот, расти. В детстве я, бывало, часто злилась на младшего брата и под влиянием эмоций ломала ему конечности.       – Ты?       – Теперь в это сложно поверить, да? Я всегда так сильно переживала за него и в какой-то момент решила, что не хочу причинять другим боль. Не хочу использовать свою силу ради убийств. Я думала стать медиком, но наши техники слишком грубые для врачевания, и научиться использовать их на столь высоком уровне, чтобы применять в медицине, я не смогла. Потом я вышла замуж и нашла в своей новой жизни другие радости.       – Не жалеешь?       – О чем? – в ее голосе Сатору услышал улыбку. – Я думала стать медиком лишь потому, что мне казалось, будто я должна как-то соответствовать своей силе, а драки меня никогда не прельщали. Когда родился ты, я поняла, что воспитать и защитить тебя и есть мой способ изменить этот мир к лучшему.       Годжо издал смешок.       – Перекладываешь свою ответственность на меня?       – Конечно, нет. Мир уже стал лучше с твоим появлением.       – Если бы это было правдой, – помолчав, он добавил: – Сугуру как-то сказал, что у тебя талант создавать красивое.       – Сугуру-сан и сам этому не чужд. И потому умеет видеть красоту, созданную другими.       Тепло маминого тела убаюкивало. Только что услышанные слова медленно кружились, оседая в сознании, и Сатору подумал: может, и его настоящая сила – вовсе не техника? И тем более не существование. Если бы хватало только их, то Сугуру не страдал бы рядом с ним. Как еще он может повлиять на положение вещей, не пользуясь напрямую своей Безграничностью и принадлежностью к клану Годжо? Как бы Сугуру это сделал?       Ему вспомнились фантазии, которыми он грезил еще летом: Гето в роли преподавателя техникума. И сам Сугуру признал, что профессия благородная, помогает воспитать лучшее поколение. Сатору мог бы вырастить сильных магов, сильнее даже его самого, чтобы они заменили его в будущем, чтобы сами решали, каким оно будет, и не боялись восстать против системы. Чтобы они все решали вместе и не чувствовали себя одинокими, чтобы понимали, за что они борются. И чтобы…       Чтобы никому и никогда не пришлось делать выбор, казнить лучшего друга или оставить в живых.       Годжо сел. Ему не удалось выполнить просьбу Гето-сан и не удалось вернуть Сугуру, но был еще кое-кто, кто доверил судьбу дорогого ему человека в руки Сатору.       – Мама, ты знаешь, что у Тодзи Фушигуро есть сын?       Киёми задумалась.       – У того, с Небесными путами? Припоминаю, что он женился, но потом Зенин перестали его вспоминать. Его сын сейчас у Зенин?       – Пока нет, но они наверняка захотят его забрать себе.       – Если у него ценная техника, то да. Зенин любят коллекционировать.       Да, это точное слово. Если мальчик попадет в этот клан, он станет всего лишь очередным экспонатом в их коллекции, который быстро потеряет блеск, если не будет соответствовать. А если техника Зенин не понравится, то и вовсе превратится в прислужку.       Может, кого-то и не спасешь, но в мире достаточно людей, которым нужна помощь, пусть они не всегда об этом знают.       – Я больше не вернусь сюда.       Мама глянула на него и кивнула, словно его слова не были для нее сюрпризом.       – Я позабочусь о камелии.       – Как угодно, – Годжо махнул рукой. Он покосился на Киёми и, поколебавшись, продолжил: – Ты можешь продолжать слать мне цветы на день рождения. Только подсолнухи, а не гортензии.       Сатору быстро чмокнул ее в прохладную щеку и пошел прочь.              Мегуми Фушигуро стал для него чем-то большим, чем просто учеником. Он был его надеждой, его верой в будущее и собственные силы, первым человеком, помимо друзей, который видел в нем не просто сильнейшего мага. Пренебрежение Мегуми статусом Годжо иногда даже граничило с неуважением, но Сатору не был против. Рядом с ним он был Годжо-сэнсэем, тем самым учителем, роль которого когда-то пророчил другому.       Став преподавателем и выстроив шаткие, но какие-никакие отношения с Советом, он набирал учеников по своему хотению, руководствуясь их желанием учиться и личностными качествами, а не родословной и эффективностью техник.       Но даже окружив себя разнообразием людей и забив график уроками и миссиями, Сатору не мог не вспоминать о Гето. Когда он начал преподавать, то постоянно спрашивал себя: что бы на моем месте сделал он? Как бы он поступил, что бы сказал? И так незаметно Сугуру стал неотъемлемой частью его самого, слившись с его личностью и породив нового Годжо Сатору: более терпимого, более сдержанного, более чуткого к чувствам других.       Сначала часто, потом все реже и реже, но все же потертый временем образ Сугуру продолжал всплывать в его мыслях и снах. Шли дни, недели, годы. Годжо наблюдал, как сезоны сменяют друг друга, как взрослеют его товарищи, как развиваются ученики. Он смотрел, как Нанами, разочаровавшись на поприще мага, ушел и потом вернулся; как Сёко стала главным исследователем и медиком госпиталя; как с миссии привезли бездыханное тело Хотару; как Сиздука после смерти подруги перестала разговаривать, а затем уехала в Киото; как Издити неожиданно дослужился до менеджера и показал себя способным малым. И все это время где-то глубоко внутри Годжо тлела его подавленная, но не угасшая любовь, обещающая разгореться пламенем, если в ее сторону подует бурый ветер.       Так прошло десять лет.       А потом Годжо взял к себе в ученики Юту Оккоцу.