Скучал по мне, птенчик?

      — Соскучился? — пёс, покачивая хвостом, довольно щурится, вся его физиономия выдаёт в нём нескрываемое веселье, словно он уже давно сдерживается и наконец счастлив сбросить надоедливую личину.       Сандей, пятясь за угол, в безлюдный переулок, испытывает непреодолимое желание сморгнуть наваждение, представить, что Галлахера здесь нет и никогда не было, что разум его всё ещё не отошёл от событий Пенаконии. Но вместе с тем всё кажется таким... запутанным, что Сандей поневоле чувствует странное облегчение. Не тот Галлахер — Сандей знает это, — но даже призрак, сотканный из памяти, приносит странное утешение. Слишком знакомое лицо. Слишком родной голос.       — Я... — начал он робко и осторожно, словно разучился говорить иначе — и был прерван знакомым, издевательским фырканьем.       — Что? Рад видеть меня? — пёс, следуя за ним на расстоянии, разражается хохотом. — Где же твои хвалебные речи, о дивный певчий, чьи навыки не уступают красноречию самой Шипе?       Всё тело Сандея напрягается, чувство злости яркими вспышками обдаёт его изнутри. Снова эти издёвки, и звучат куда более прямолинейнее, нежели в прошлом. Или Сандей попросту запомнил его таким, и "воссоздал" — тоже таким.       — Я берегу голос для тех, кто способен его оценить, — холодно отвечает Сандей. — А не для наглых псов, которые путают флирт с допросом.       Галлахер ухмыляется ещё шире:       — Ого, "флирт"? Птенчик, ты только что признался самому себе, что я с тобой флиртую?       — Я... — Сандей мгновенно краснеет, — я этого не говорил!       Пёс стал неспешно идти в его сторону. Хвост безучастно тянулся по пыли, но взгляд — тяжёлый, немигающий, насмешливый — выдавал зверя, который давно выбрал себе жертву.       Пёс втягивает носом воздух так, словно смакует весь коктейль из эмоций Сандея — страх, смущение, злость, предвкушение, — и, пригнувшись, в следующий миг совершает неожиданный прыжок.       Сандей вздрагивает, в глазах отражается леденящий ужас. Он понимает, что тело не слушается и остаётся на месте вопреки здравой логики. Надо сдать его, мелькает у Сандея всего одна мысль, надо позвать на помощь и сдать его в местные правоохранительные органы, как фантазма, созданного "случайно, не по правилам"!       Сандей не успевает отреагировать, как Галлахер с глухим стуком уже вжимает его в стену. Но вместо лап Сандей, кряхтя, ощущает давление пальцев на плечи, а вместо морды в нескольких сантиметрах от его носа оказывается знакомая щетина и мешки под глазами. Даже запах — терпкий от табака, сладкий от дешёвых конфет и цветочный от не менее дешёвого шампуня — кажутся Сандею до боли в груди знакомыми. Потому что так и пах тот Галлахер, когда стоял рядом, когда проходил мимо, когда просто... был.       Он не пытается вырваться, ошеломлённо глядя в собственное отражение в янтарных, как плотный виски, зрачках Галлахера.       — Птенчик, — наигранно учтиво Галлахер склоняет голову, на губах поигрывает тень улыбки. — Я тоже не могу сдержать чувств от столь долгожданной, хотя и неожиданной встречи.       Сандей ловит себя на том, что эти простые слова отдаются в груди глухим, тяжёлым ударом.       — "Тоже", — повторяет он полушёпотом и, с трудом сглотнув, берёт голос под контроль. Он отводит взгляд, находя улочку и вывески с вытянутыми котами интереснее, чем стоящее перед ним существо. — Имитация жизни скопировавшая другую имитацию жизни... как же это абсурдно.       Галлахер усмехается, коротко, с иронией.       — А я-то уж испугался, что за этой новой рясой отныне скрывается жуткий зануда. Я был бы крайне... — тянет он слова, делает намеренную, долгую паузу, и, обдав горячим дыханием его щёку, продолжает: — ...крайне раздосадован таким исходом. Но за свой острый язычок ты по-прежнему должен понести наказание... Ммм... как насчёт...       Из груди Сандея вырывается удушливый хрип, и тут же утопает в гуле прохожих за углом; зрачки удивлённо расширяются, когда коленом Галлахер раздвигает его ноги и давит между ними. Внутри всё переворачивается, в паху пульсирует от столь вопиющей наглости, которая, вопреки "правильному Сандею", находит отклик у его другой, неизведанной им же стороны. Сандей упирается руками в чужие плечи, толкает, но своим сопротивлением лишь вызывает очередной смешок у Галлахера.       — Не трать понапрасну силы, я ведь больше не враг тебе.       — Тогда что ты творишь?!.. — шипит он в ответ, с силой сжимает чужие плечи и чувствует, как под пальцами перекатываются тугие мышцы, как сухожилия скользят под кожей — каждое движение Галлахера отдаётся в его ладонь вибрацией.       Дыхание сбивается, когда мозг начинает подкидывать ему всевозможные сценарии. Вопиющее поведение, недостойное ни бывшего главы клана Дубов, ни некогда невинного певчего, служителя Шипе, выслушивающего исповеди заблудших, ни члена Звёздного экспресса, следующего путём Акивили, путём освоения. Вот только сейчас, зажатый между своими фантазиями и стеной, Сандей уверен в одном — освоение только что приобрело для него совсем другой смысл. Или же... реакции собственного тела на него — это тоже своего рода "освоение"?       — Ах, ты про это? — наигранный вопрос Галлахера приходится в момент, когда колено его бесстыдно трётся о чужую промежность.       Сандей чувствует прилив жгучего стыда и с силой ударяет Галлахера по плечу.       — Прекрати, грязное ты животное!.. А если кто-то...       — О, я ведь всего лишь фантазм, — с лукавством в низком шёпоте оправдывается он, — чья-то выдумка — твоя, в данном случае, очаровательный озлобленный птенчик. Ну и что, что ты захотел развлечься со своими фантазиями? Думаешь, здесь нет таких как ты?       — Т-таких как... — нахохлившийся Сандей задыхается от возмущения, даже кончики ушей розовеют. — Ты совсем уже? Чтобы я, и думал о тебе как о!..       Галлахер вскидывает бровь, ожидая продолжения. Позабавленный его заминкой он проезжает своей щекой по его и в ту же секунду слышит очередное возмущение.       — Галлахер, ты колючий! И прекрати тереться — я тебе не выступ и не твоя собственность, чтобы помечать!       — Думал как о ком, уважаемый Сандей? — Галлахер наклоняется ближе, к самому уху, и его голос опускается до такого низкого, вибрирующего тембра, что у Сандея перехватывает дыхание. — Как об объекте своих самых тайных похабных желаний? Сколько раз ты представлял, как я вхожу в тебя?..       Сандей хочет возразить, но палец Галлахера прижимается к его губам. Он улыбается, видя что галовианец не пытается перечить, заворожённый этим жестом. Тогда Галлахер оглядывается, словно осматривает свой новый дом, запоминает расположение магазинчиков за плечом Сандея, даёт себе и ему краткую передышку, чтобы освоить новую информацию. Да, он здесь, прямо перед ним.       — Иногда я думаю, — начал Галлахер и вернул взгляд на Сандея, — что эонам бывает так же скучно, как и нам, вот только их развлечения отличаются от наших. Я приятно удивлён, птенчик, что ты, как оказалось, постоянно думаешь обо мне... Сначала представил меня псом, а затем, стоило тебе осознать свой случайный проступок, как благословение Ахи наделило меня телом.       — На Пенаконии тоже можно много чего материализовать, и... не говори мне про развлечения!.. — шипит Сандей и вновь ударяет его по плечу — слабее и исключительно ради того, чтобы напомнить об их положении. — Ты вообще понимаешь, что ты творишь, Галлахер?       — Хм... материализовать можно многое, но не меня, не таким, каким я был. К тому же, Сандей... — он намеренно тянет с продолжением, позволяет себе следить за изменением мимики на лице Сандея — позабывший о тревогах, о собственных "злодеяниях", Сандей злится и сводит брови к переносице, выглядя словно нахохлившийся воробей. — Я воплощение твоих фантазий. Что, как ты думаешь, я делаю?       Сандей прикусывает губу, охает и плотно смыкает веки, когда колено безумно медленно проезжает вверх по твердеющей плоти и снова вниз, дразня и вызывая ответную реакцию тела.       — Прошлый Галлахер, — стал перечислять мужчина, — серьёзный Галлахер, Галлахер, нашедший покой в исполнении возложенных на него им же самим обязанностей — не мог позволить себе трахаться со своим врагом, — от его речей щёки и шею Сандея обдало жгучим румянцем. Галлахер усмехается, замечая его тревогу и скрытый, притаившийся в глубине глаз интерес. — Представь себе, вот таким и был старина Галлахер, так же известный тебе как сам Пенакония, — простым мужиком, который мечтал уложить тебя на твоём же столе, в том самом кабинете, и слушать, как твой дивный голос в задушевных молитвах срывается на хрипы и блядские стоны. Интересно, Шипе бы оценила новые нотки в твоём пении?..       — Галлахер, — поджав губы, холодно прерывает его Сандей. Он старается звучать ровно, не поддаваться эмоциям и манипуляциям, но в душе понимает, что проигрывает, хочет узнать, к чему всё это?.. Что за бесстыдные речи — они проникают под кожу, стекают вниз и собираются в паху горячим, тяжёлым комом. Сандей уже ненавидит себя за эту реакцию.       Галлахер наступает — его тень накрывает собой плотно сомкнувшиеся веки Сандея.       — Сандей, неужели ты думаешь, что он называл... что я называю тебя "птенчиком" исключительно ради того, чтобы позлить?..       — Это... — Сандей чувствует замешательство, всё ещё отказываясь верить в то, что его собственные слова воплотились в реальность и приняли облик самых потаённых фантазий.       Да, ему было тяжело признаться даже самому себе, что его влекло к Галлахеру, что, если бы не их размолвки, Сандей мог бы и попытаться сделать шаг навстречу, задать самый наиглупейший вопрос: "Я, что, нравлюсь тебе? Почему ты вечно следишь за мной, Галлахер? Неужели у гончих нет никаких других дел? Если ты продолжишь ютиться рядом, я... расценю это как приглашение. А от приглашений, знаешь ли, трудно отказываться, даже если ты — всего лишь плод воображения всея Пенаконии."       Сандей вздохнул, понимая, что ушёл глубоко в дебри своего нестабильного разума. Нынешний Галлахер был не менее воображаемым по меркам Сандея, но чертовски реальным из-за своих манипуляций. Он кажется галовианцу почти настоящим, что только добавляет Сандею проблем, а не решает их.       — Это?.. — наконец спрашивает Галлахер. — Что ты думаешь обо всём этом, Сандей?       Сандей тяжело вздыхает и с укором смотрит прямо на него.       — Я считаю, что вообще не должен был вступать с тобой в диалог.       — Но?..       — Но... пойдём найдём более спокойное место.       — Со столом? О-ох, птенчик!.. Ты всё-таки хочешь, чтобы я трахнул тебя на столе...       — Галлахер!       Галлахер, коротко посмеиваясь, медленно отступает, даёт Сандею наконец вздохнуть полной грудью и расправить складки на одежде.       — И что тебе не нравится в переулке? Здесь почти никого не было за всё время нашей... встречи. Был только вон тот енот с фотоаппаратом.       Сандей вздрагивает и испуганно озирается по сторонам. Никаких енотов. Ни Келуса с его маской, ни тех, что зародились благодаря чьим-то глупым фантазиям.       — О, Шипе... подари мне немного терпения, — взмолился он.       — О, Шипе, — передразнил его Галлахер. — Интересно, сколько ещё раз я о ней услышу?..       — Ни одного, — холодно отрезает Сандей, даже взгляд его становится цепким и опасным, — если продолжишь раздражать меня — я перестану сдерживаться.       — Ах, птенчик, — протягивает Галлахер, смакуя изменения в его поведении, — оказывается за этой маской по-прежнему скрывается тот, что ради достижениях своих идеалов был готов на самые изощрённые ухищрения...       — Я оставил всё это в прошлом, но если встанет необходимость...       Галлахер улыбается, готовый подыграть ему, и уже оглядывается в поисках "спокойного места", натыкаясь на вывеску одного из отелей.