Скучал по мне, птенчик?

      — Я раскаиваюсь, Сандей, — неожиданно громко начал Галлахер, чем был удостоен непонимающего взгляда идущего чуть впереди галовианца.       — И в чём же? — на усталом вздохе спросил тот.       — В том, что сказал ранее. Я не должен был говорить все те грязные вещи — они могли оставить немыслимый след на невинной душе певчего.       Сандей отчётливо расслышал иронию в сих сладко-ядовитых речах — Галлахер уже приготовился смеяться над ним.       — Я давно оставил эти обязанности. Я не певчий и перестань меня так называть, — монотонно, но с нажимом попросил Сандей.       — А я уже давно не бармен, и разве этот незначительный нюанс мешает мне разглядеть на твоём лице коктейль из эмоций, а, Сандей?       Сандей попросту отмахнулся, раздражённый его дотошным наблюдением.       Он пробирается сквозь неизвестно откуда взявшуюся толпу людей. Галлахер не отстаёт — его руки ложатся на плечи, подталкивая и поправляя курс, будто Сандей не в состоянии сам дойти до... до отеля? Сандей, удивлённо моргнув, косится на эти наглые ладони и без раздумий шлёпает по пальцам, как дрессировщик, отучающий пса класть лапы на стол. Галлахер ухмыляется и послушно убирает руки, а Сандей облегчённо выдыхает — и тут же ловит себя на мысли, что это было слишком естественно, будто они какие-то задушевные друзья или, что ещё хуже, любовники. Сандей ни на первое, ни на второе не давал своего согласия. Всё, на что он был готов пойти — это разговоры. А отель? Ну что же, во всяком случае там их никто не побеспокоит.       — Позволь мне признаться, — тише продолжил Галлахер. Он чуть склонился и случайно провёл кончиком носа по оперению. По телу Сандея прокатилась горячая волна, крылья непроизвольно дрогнули, но он гордо вскинул подбородок и продолжил идти как ни в чём не бывало. — Я не могу не восхититься тем, как этот коктейль сочетается, например, с твоими глазами.       Сандей замирает, но быстро берёт себя в руки. Он не оборачивается, но при тщательном наблюдении можно заметить, как крылья всё ещё мелко подрагивают и выдают его напряжение, а гало мягко пульсирует, словно в такт сердцу. И Сандей был просто уверен в том, что Галлахер не оставил его реакцию без внимания, и теперь хитро щурится и улыбается.       — И что же ещё, по-твоему, хорошо с ними сочетается? — цедит Сандей сквозь зубы, прекрасно понимая, что лезет в ловушку.       Галлахер усмехается — довольно, томно, словно он только и предвкушал подобный вопрос.       — Ну, например... — он делает паузу, смакуя момент, и, склонившись прямо над чужим ухом, понижает голос до вибрирующего в горле полушёпота, — хах, мой грех, который я, как грязный грешник, готов на тебя возложить. Представь, как последствия моего греха капают с влажных ресниц, как стекают по розовой щеке, как отпечатываются на припухших после хорошей работы губах... Даже сама Шипе бы прослезилась.       Сандей резко оборачивается, намереваясь высказать всё, что он думает об этом "восхищении" и "грехе", но Галлахер уже подталкивает его в сторону дверей отеля и бывшему певчему приходиться проявить сдержанность.       — Ах да, — добавляет он почти небрежно, — я же каюсь. Прости, певчая птичка. Но ты спросил и я был просто вынужден ответить. Не мог же я плести ложь исповедуясь тебе?       — Ты!.. — Сандей задыхается от возмущения, от наглости со стороны Галлахера и надругательством над самой сутью исповеди, но слова застревают где-то в горле, потому что проклятое воображение уже рисует эту картину. И она, вопреки всему, кажется ему восхитительной в своём извращении.       — Молчу-молчу, — Галлахер поднимает руки в знак капитуляции, но в уголках глаз во всю танцуют непослушные огоньки. — Я обещаю вести себя хорошо.       Сандей смотрит на него с подозрением.       — С чего бы это?       — Ну, — Галлахер пожимает плечами, но в улыбке сквозит что-то новое, отдающее покорностью, — ты хотел бы, чтобы я внимал каждому твоему слову, птенчик? Так мне не сложно. Тебе надо всего лишь отдать мне приказ — и я, как хороший пёс, повинуюсь.       Слова Галлахера по мнению Сандея не снимают с него подозрений, но Сандей ничего от него и не ждёт.       Сандей поднимается вместе с ним в номер, заведомо приобретенный по прибытию на Двумернию — он мысленно благодарит Химеко за её внезапное предложение, аргументированное тем, что "каждому из нас иногда хочется побыть в одиночестве, но расстояние не отнимет у нас эту связь, которую каждый из нас приобрёл в кругу остальных".       Оказавшись за закрытыми дверями, Сандей, ни на что не надеясь, говорит:       — Сядь и не произноси ни слова.       Галлахер и садится. На пол.       Сандей, услышав скрип половиц, медленно оборачивается — его лицо почти не выражает эмоций, но в глазах читается простое: "Галлахер — ты неисправимый идиот."       Галлахер кривит губы в нескрываемой ухмылке, смотрит снизу-вверх, сложив руки на коленях. И ждёт. Выжидает как тот самый послушный пёс из его речей.       Одно время Сандей просто смотрит на него в ответ, где-то внутри ощущая это нарастающее чувство власти над другим, что пытается помутить его рассудок. Затем — он совершает несколько выверенных, словно на проповеди, шагов в сторону кровати, опускается на край и взглядом указывает на место перед собой.       — Прощение можно заслужить разными способами, Галлахер, — произносит он, и в его голосе проскальзывает тень той самой, проповеднической плавности, подкреплённой ледяным тоном.       Галлахер не перестаёт улыбаться, ловя каждое, даже незначительное на первый взгляд изменение на лице ангела, который и сам знает, что уже не так и свят, как думал раньше. Он не поднимается, а, уложив ладони на пол, подползает и садится на указанное место. Ему не сложно.       — Но ты не просишь о прощении, — тягучие речи, даже без использования силы внушения, находят отклик в завороженных глазах Галлахера, — ты предвкушаешь игру.       Галлахер поднимает руки на уровень груди, прижимает ладони друг к другу и с невинной улыбкой в немом взгляде интересуется: "А если так, птенчик?"       Сандей выдерживает паузу, видя отчаянное желание Галлахера раздражать его и дальше. Наигранное подражание ритуалам, фальшивая маска раскаяния на лице...       — Да, начни хотя бы с этого, — уголки губ приподнимаются в подобии улыбки, когда он обхватывает его ладони своими. Галлахер непроизвольное подбирается, ощущая контакт сквозь тонкую ткань перчаток.       Но затем — Сандей ведёт руками дальше, вызывая мурашки на голой коже там, где подушечки соприкасаются с выпирающими венами. Галлахер чувствует его вес на собственном теле, когда Сандей внезапно опускается на его колени и словно в танце, скользнув рукой вдоль поясницы, опускает его на пол.       Галлахер удивлённо выдыхает: дискомфорт от позы и неожиданных действий Сандея вызывают ни с чем не сравнимый трепет и ликование, хоть ему и приходиться вытащить из-под себя ноги и вытянуть их по полу.       — Руки, которыми ты грешил... — размеренно продолжил Сандей. — Руки, которыми ты тянулся к тому, к кому не должен был прикасаться — им тоже нужно покаяние.       Его пальцы приподнимают скомканный на груди галстук Галлахера, методичным движением ласкают, чтобы прочувствовать гладкость атласной ткани даже сквозь перчатку, а затем, встретив одурманенный взгляд Галлахера своим испытующим — он стягивает галстук через голову.       Кадык Галлахера дёргается, когда ткань проезжает по нему и вызывает ворох мурашек на затылке. Этот Сандей, этот бывший певчий, принимающий грехи Галлахера так, что у последнего стояк упирается прямо в эту "невинную" задницу.       Сандей тонко улыбается, чувствуя это, намеренно трётся и совершает незначительные движения вперёд-назад. Из груди Галлахера непроизвольно вырывается глухой стон. Он позволяет ему завести руки выше, за голову и распластать себя по полу. Сандей растягивается по широкой груди, его дыхание обдаёт щёки Галлахера влажным дыханием, и Галлахеру кажется, что весь его самоконтроль летит к чёрту.       — Ты неисправим, Галлахер, — шепчет он прямо в губы. Пальцы играют с полуперчаткой другого мужчины, с галстуком, что выписывает узоры и щекочет обнажённые участки кожи вдоль запястий.       Галлахер не может сдержать усмешки, глубоко в душе радуясь, что позволил себе склонить перед ним голову.       Сандей замечает и это, но больше не комментирует. Он следит за его зрачками, за тем, как в следующий миг они широко расширились, а всё потому что атласная ткань с силой затянулась в плотный узел.       — Я неисправим, — отвечает наконец Галлахер, своей интонацией насмехаясь над его упрёком. — Ты поэтому связал меня? — он слабо дёргается, ощущая давление на запястья и невозможность поднять руки, но даже без этих попыток он давно разобрал план Сандея. — А-ах... Сандей. И что теперь? Оставишь меня здесь лежать?       Сандей щурится на него, испытывая злость вперемешку с возбуждением — от собственных манипуляций, от чертовски обжигающей грудь близости, от слов Галлахера. Он не даёт себе времени на излишние размышления, зная, что может проиграть им. Вместо этого он отталкивается от чужой груди и резко опускает ладонь на его щёку.       Звон от хлёсткого шлепка разносится в тишине комнаты. Кожу саднит от удара, но Галлахер, замерев, ухмыляется.       — Мило, птенчик. — Он выдыхает скопившееся в паху напряжение и наблюдает за тем, как Сандей, встав с него, молча поправляет на рукавах сбившуюся в складки ткань. — Приходи как снова соскучишься. Или просто представь меня. Хм... только не представляй слишком часто. Вдруг своими фантазиями ты породишь с дюжину Галлахеров? Ох, тогда, я боюсь, что твои дырочки больше никогда не будут знать покоя... Вот представь: один выходит, кончив в тебя, а другой уже...       Сандей раздражённо фыркает, прерывая его браваду.       — Я всё-таки предпочту сдать тебя, чем...       — Чем, что? Поддаться своим желаниям?       Сандей не отвечает. Он долгое время смотрит на него, уже сотню раз пожалев о том, что вообще когда-то допустил мысли об этом мужчине и сохранил его в своей памяти. Он выходит за дверь, но в его поступи больше спокойствия, в голове один сплошной сумбур, а на лице та самая смесь из эмоций, за которые так зацепился Галлахер.