Скучал по мне, птенчик?

      Сандей, идя по коридору, злится, распалённый недавним конфликтом. Как смеет этот пёс так себя вести?! Как этот грубый, прямолинейный мужлан, чьи бицепсы так и просятся под пальцы, чей голос заставляет мурашки бежать по позвоночнику и собираться в паху тяжёлым, пульсирующим комом, как он смеет произносить!..       Сандей мотает головой. Прерывая поток мыслей он понимает, что снова и снова думает о нём.       Впопыхах дойдя до лифта он нажимает на кнопку с цифрой "1". Палец задерживается на холодном металле: подушечка указательного всё ещё помнит пульс под его кожей, а остальные — помнят напряжение мышц в плечах и гладь атласного галстука. Шорох от соприкосновения с тканью стоит у него в ушах вместе с тихими смешками Галлахера и скольжением ребра ламинированной обуви по полу; стоит с его собственным сбитым дыханием, которое он, силясь, старался не выдавать на протяжении всей притворной исповеди.       Сандей устало выдыхает и отходит от лифтовой панели. Цифры на табло сменяют друг друга, идут по убывающей, а затем, вдруг, снова по нарастающей. Сандей, вынырнув из задумчивости, непонимающе моргает, а лифт останавливается и открывает двери непременно на тринадцатом этаже, где он и оставил Галлахера.       — Что за глупые шутки... — бурчит он и вновь, уже менее увереннее, нажимает на ту же самую кнопку.       Двери с характерным звуком схлопываются, и Сандей будто слышит вдогонку это галлахеровское, вибрирующее на низких тонах: "Птенчик, а, может, ты просто струсил?"       Он думает о нём, даже когда хочет уйти от навязчивых в голове образов и мыслей и больше никогда не вспоминать о тех грязных словечках. В паху от них до сих пор пульсирует до сладкой ноющей боли, пока перед глазами простилается мутная пелена, сквозь которую с трудом узнаётся реальность. Странным естественным желанием становится простое и немыслимое: "А, может, всё-таки присесть на член бывшего врага?"       "Ты не можешь сдерживаться вечно, — он вновь выдумывает ответ, с ужасом осознавая, каким бы он примерно оказался, заметь Галлахер его ёрзанье и попытки уйти в себя, успокоиться, переждать сладкую, но такую давящую истому. Он ненавидит себя за то, что не может остановиться, и продолжает: — А если попытаешься — сделаешь только хуже. Да и зачем? Не лучше ли..."       — Просто прокатиться на твоём члене?..       Голос прозвучал хрипло, почти отчаянно. И в голову тут же вдарило осознание того, что он только что сказал это вслух. Сказал прямо перед тем, как лифт издал тихое "дзинь" и дверь стала открываться.       Стыд обжог его с такой силой, что на секунду потемнело в глазах. В испуге он вжался в стену, чувствуя себя нашкодившим мальчишкой, застигнутым за чем-то постыдным. Однако он быстро понял, как нелепо себя ведёт, и расправив плечи стал ждать гостей в свою скромную обитель.       Он уже готов был увидеть Галлахера, как всегда смеющегося над его ошарашенной физиономией, но взгляд Сандея не смог ни на чём сфокусироваться, поскольку лифтовая площадка оказалась совершенно пуста.       Он смотрит на табло и видит уже ненавистную цифру "13".       — Похоже на проделки недотёп или самого безумного эона... — говорит он в пустоту, и пустота внезапно отвечает мягким, участливым тоном, каким говорят только заранее записанные в лифтах голоса:       — Ваше замечание принято к сведению, но это не чьи-либо проделки. Вам нравится поездка, мистер Сандей? Или, прошу прощения за бестактность, вы всё-таки предпочли бы эрегированный орган вашего недавнего компаньона?       Сандей замирает. Щёки вспыхивают, когда жар заливает шею, уши, и даже кончики трепещущих крыльев. Он судорожно оглядывается в поисках обладателя голоса, но никого не находит. Четыре стены, дверь и зеркало, в котором на него смотрит его собственное отражение — пылающее, растерянное, и до невозможности глупое. Даже перья встопорщились, и теперь он напоминает пушистый сердитый шарик с крыльями и гало.       Хорошо, что стены не мягкие. Хорошо, что он ещё способен осознавать реальность. Потому что иначе он бы решил, что всё ещё спит на Пенаконии, плещется там, в раковине среди пузырьков, и пускает уточек, не забывая воображать себя богом.       — Ты фантазм? — спрашивает он.       — Вы совершенно правы, — женский голос звучит теплее, убаюкивающе. — Вам нравится? — снова спрашивает она. Сандей на всякий случай вглядывается в собственное отражение и ищет в нём дополнительный повод усомниться в своём здравомыслии.       Отражение повторяет за ним каждое движения: колыхание ресниц и дрожь крыльев, вздымающуюся грудь и даже пульсацию гало. Он дотрагивается до воротника, поправляет его и вдруг замечает скрывающийся под ним след.       — Это... — он оттягивает ворот и с губ слетает удивлённый вдох.       На бледной коже красуется алый вперемешку с фиолетовым след от зубов, явно оставленного в порыве страсти. Он изумлённо ощупывает кожу, но не чувствует боли. Он даже успевает допустить мысль о том, кто мог посметь и оставить на нём свой след. Сандей снова злится.       — Чья ты фантазия? — он берёт голос под контроль, звуча ровно, холодно и почти угрожающе.       — Многих, — в голосе проскальзывает искреннее восхищение к своим создателям, — кто-то, например один ребёнок, не хотел выходить из лифта и идти в школу: ещё ему нравилось кататься, испытывать это чувство лёгкого головокружения. А некоторые...       — След от укуса, — указывает он на свою шею, — его на самом деле нет. Почему же я вижу его в своём отражении?       Пространство погружается в тишину, словно незримый собеседник раздумывает над ответом, но не проходит и минуты, как тот учтиво продолжает:       — Некоторые посетители очень любят рассматривать себя в отражении, особенно когда думают, что их не видят. Когда их взгляд падает на это место — они улыбаются. Затем я, скажем, усовершенствовалась, чтобы каждый заходящий, испытывая подобное желание, мог "увидеть" её и покататься на мне в хорошем расположении духа. Это моё собственное решение. Я хочу видеть людей счастливыми. Так что вы можете ещё долгое время кататься на мне и смотреть в отражение. Кстати, поднимите взгляд. Я здесь.       Сандей, полностью выслушав её, и поднимает: медленно, ощущая раздражение от надоедливых речей фантазма. Галлахер, быть может, тоже надоедливый и говорливый, но его голос хотя бы не идёт ни в какое сравнение с этим, почти механическим.       Сущность на потолке машет ему рукой, и Сандей, сдержанно улыбнувшись, машет в ответ.       — Славно, — ровно произносит он, разглядывая пиксели на экране в форме миловидной девушки в строгом костюме. — А теперь будь добра и спусти меня на первый этаж.       — На тринадцатый? — уточняет она.       — Нет, спусти на первый. — Он вновь закипает, уголки губ подёргиваются, но продолжает держать на лице теперь уже нервную улыбку.       — Сейчас, подождите немного... а вот и ваш тринадцатый этаж! — гордо произносит сущность.       Сандей мысленно взмаливается Шипе о терпении. Ища выход из своей абсурдной ситуации он не сводит взгляда с метки, невольно представляя, как влажное дыхание Галлахера щекочет кожу, как нос елозит вдоль хрящика, и как щетиной, словно заросший капибара, Галлахер трётся об него, прежде чем резко впиться зубами в плоть, пометить, заставить скулить, дёргаться на его чл...       Пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, пока сердце заходится в бешеном ритме от столь бурного образа прямо перед глазами. Он слишком много фантазирует и корит себя за это.       — На первый, — повторяет Сандей с надеждой в тихом голосе, сам не зная, на что именно он надеется.       Лифт издаёт электронные звуки, когда сменяет этаж, а затем, остановившись и открыв двери, спрашивает:       — Вы удовлетворены, мистер Сандей? Или хотите увидеть в отражении, как...       Сандей поджимает губы и поспешно выходит из кабинки. Его взгляд не поднимается на табло, а уши и мозг игнорируют любые странные предложения со стороны этого смеющегося вслед фантазма.