ты сегодня так и не сказал

Чонгук посмотрел на календарь и тяжело вздохнул так, что челка подпрыгнула.

14 февраля. День всех влюбленных.

День, когда даже самые стойкие одиночки внезапно обнаруживают себя в очереди за тюльпанами, а уборщицы в супермаркетах проклинают кондитерские отделы, потому что конфетные фантики прилипают к швабре и не оттираются. Чон, кстати, ненавидел 14 февраля. Ну, то есть... он его как бы обожал. Потому что четырнадцатое февраля — это все же официальный, утвержденный на государственном уровне повод признаваться в любви. Это тебе не «случайно купленный набор ароматических палочек», замаскированный под заботу о доме, и не «ой, у меня тут лишний конструктор, поможешь собрать?». Это — легальная, почти узаконенная возможность сказать всё. Проблема была лишь в том, что возможность эта стояла перед ним уже четвертый год подряд. И каждый раз Чонгук находил способ ее избежать, проявляя чудеса трусости, достойные Книги рекордов Гиннесса. В первый год он убедил себя, что рано, и подарил валентинки всему классу — дурацкий картонный конверт, где Тэхену досталась стандартная открытка с зайцем. Во второй — что Тэхен слишком занят подготовкой к экзаменам, и Чонгук просто оставил у него на парте шоколадку без записки. На третий — что самодельная валентинка, которую он рисовал две недели, вышла недостаточно идеальной, а «Тэхен достоин только идеального». В прошлом году он просто заперся в студии и сводил трек до четырех утра, а наутро написал Киму «с днем святого, хен!» с тремя восклицательными знаками и эмодзи сердечка. Это было настолько жалко и пахло паникой за версту, что друзья до сих пор ему это припоминают, стоит только заикнуться о праздниках. Но в этом году всё будет по-другому. В этом году у Чонгука был план. План этот, правда, выглядел как полный бред, если смотреть на него со стороны. Но юноша убедил себя, что гениальные идеи всегда сначала кажутся безумными. И вообще, все великие открытия делались вопреки логике.

Свечной метод.

Парень придумал его две недели назад, когда в три часа ночи листал смешные картинки в твиттере и наткнулся на мем про «свечной таймер». В оригинале это была шутка про прокрастинацию («зажги свечу и работай, пока она не догорит, иначе умрет котик»), но Чонгук посмотрел на свечу, которая пылилась у него на тумбочке (подарок мамы: «сынок, ты так много работаешь, хоть дома создавай уют»), и его посетило озарение. Громкое, как удар тарелок в оркестре. Если я зажгу свечу и позвоню Тэхену под предлогом совместной учебы, а свеча будет гореть три часа — значит, он не сможет положить трубку все эти чертовы три часа. Логика была безупречной. По крайней мере, в три часа ночи так точно казалось. Единственная проблема заключалась в том, что свеча горела действительно три часа. А значит, надо было придумать, о чем говорить всё это время, не выглядя при этом подозрительным маньяком. Он тренировался две недели. Репетировал темы для разговоров перед зеркалом, даже составил ментальный список: «Если Тэхен скажет А, отвечай Б, но не слишком быстро, чтобы не выглядело заученно». Так увлекся подготовкой, что чуть не провалил промежуточный экзамен по экономике, но это были приемлемые жертвы. Экономика подождет, а сердце может не выдержать еще одного года молчания. Чонгук посмотрел на часы.

21:01

Две минуты до старта. Свеча стояла на столе. Не абы какая, а специально купленная — триста шестьдесят граммов чистой магии, аромат ванили и корицы. Не сандал, нет. Этот «сандаль» (так изначально окрестил аромат Гук, после чего на его лбу красовался отпечаток ладони, а в трубке без устали заливался чужой смех) был в прошлый раз. Ваниль пахнет домом. Ваниль пахнет уютом. Ваниль пахнет так, как, по мнению Чонгука, должна пахнуть их совместная жизнь, где они пьют кофе по утрам и лениво пинают друг друга ногой под столом, выясняя, чья очередь мыть посуду. Стоп. Не забегать вперед.

21:02

Чонгук выдохнул. Поправил воротник домашней футболки (специально надел чистую, хотя Тэхену видно только лицо, но вдруг он встанет и подойдет ближе к камере? Вдруг камера упадет и покажет его великолепие?). Зачесал отросшие волосы. Убрал со стола все лишнее, оставил только свечу, учебник, блокнот и — для антуража — очки в тонкой оправе. В них он был похож на прилежного студента, а не на влюбленного идиота, который не спал две ночи, обдумывая план. Очки, кстати, он надевал исключительно, когда хотел выглядеть интеллигентно или скрыть темные круги под глазами.

21:03

Палец замер над экраном. Я справлюсь. Я взрослый, самостоятельный, уверенный в себе мужчина. Я просто звоню другу, чтобы предложить совместную учебу. Это нормально. Это даже полезно. Социализация через образовательный процесс. Да. Он нажал «видеозвонок» и задержал дыхание. Тот ответил не сразу. Экран моргнул, залился теплым светом, и Чон в двадцать седьмой раз за эту неделю забыл, как работают легкие. Тэхен был в кровати. Ну, то есть, он сидел в кровати, обложенный подушками, в том самом бежевом свитере с широким горлом, который вечно сползал с одного плеча, оголяя острую ключицу. Волосы — мокрые после душа, тяжелыми прядями спадают на лоб, темнее обычного. Лицо сонное, расслабленное, с легкой припухлостью под глазами. Выглядел он так, будто только что проснулся после ста лет спячки и теперь не очень понимает, какое на дворе тысячелетие и кто этот навязчивый молодой человек в трубке. — Чонгук-а? — голос низкий, хриплый, с той интимной хрипотцой, от которой у названного подкашиваются колени и плавится мозг. — Ты чего? Чонгук сглотнул. В горле пересохло, будто он час бежал кросс. «Ты чего». Гениально. Ты репетировал две недели, готовил убедительную легенду, купил свечу за полтинник, надел очки, причесался — и всё, что ты можешь выдать, это «ты чего». — Я… — он моргнул, пытаясь собрать мысли в кучу. — Привет. — Привет, — Тэхен зевнул, прикрывая рот ладонью. — Красивый сегодня. — Что? — Очки. Тебе идет. Чонгук почувствовал, как уши начинают гореть алым. Он специально не включал кондиционер последние полчаса, чтобы в комнате было прохладно, но это не помогало. Щеки предательски теплели. — А, это. Да так, глаза устали. Много читал. Экономика, знаешь ли, — он ткнул пальцем в книгу, подтверждая легенду. — М-м, — протянул тот понимающе. Он вообще всегда протягивал «м-м» так, будто понимал всё на свете, включая тайны мироздания и то, что Чонгук врет про усталые глаза. — И что, помогает? — Что? — Экономика. Успокаивает? — А. Ну. Не особо, — честно признался младший, потому что врать Тэхену было бесполезно. — Я вообще по делу звоню. Старший приподнял бровь. Она, кажется, у него жила собственной жизнью и постоянно выражала легкий скепсис по поводу происходящего в мире. — По делу, — повторил он. — Четырнадцатого февраля. В девять вечера. Чонгук внутренне напрягся. Все мышцы превратились в железобетон. Он знает. Он догадался. Он сейчас скажет «у меня свидание, извини» или «я занят, давай в другой раз», и я останусь здесь, с этой дурацкой свечой, и буду смотреть в потолок до утра. — Это научный метод! — выпалил он, надеясь, что напор и уверенный тон заглушат абсурдность происходящего. Тэхен моргнул. — Что? — Метод. Научный. Я прочитал. — Чонгук глубоко вздохнул и пошел ва-банк. Сжечь мосты проще, чем строить их. — Свечной таймер. Зажигаешь свечу — и работаешь, пока она горит. Огонь как дедлайн. Дисциплинирует. Повышает концентрацию. Рекомендовано психологами. Пауза. Тэхен смотрел на него немигающим взглядом. Чонгук смотрел на Тэхена. Где-то в комнате тикали часы, и каждый удар отдавался в висках барабанной дробью. Свеча на столе горела ровно, показывая, что время пошло. — Психологами, — уточнил Тэхен. Голос звучал ровно, но в уголках губ уже зарождалась предательская улыбка. — Да. — Из инстаграм-блога. Чонгук замялся. — Допустим. — С котиком на аватарке. — Откуда ты… — Ты в прошлый раз рассказывал. Про аромапалочки. Тоже ссылался на этот блог. «Кото-психолог», кажется? Чонгук мысленно ударил себя по лбу. Со всей дури. Прокол. Идиот. Надо было менять легенду. Но когда он успел запомнить название? — Это… разные блоги. Там целая сеть. Образовательный портал. «Мудрый кот» и «Котик советует». — Ага, — Тэхен кивнул с абсолютно серьезным лицом, но глаза его сияли. — Образовательный портал «Мудрый котик советует». Чонгук прикусил щеку изнутри, чтобы не рассмеяться. И чтобы не застонать от унижения. И еще — чтобы не расплыться в улыбке от того, как смешно Тэхен произнес «мудрый котик советует», с придыханием, будто рекламирует Michelin. — В общем, — брюнет решительно чиркнул зажигалкой, и огонек свечи взметнулся вверх, — ты участвуешь или нет? Пламя дрогнуло и успокоилось, отбрасывая на его лицо золотистые тени. На секунду в комнате стало очень тихо, только потрескивал фитиль. Ким посмотрел на свечу. Посмотрел на собеседника. Посмотрел куда-то в сторону — Чонгук не мог видеть, но готов был поклясться, что тот прячет улыбку в подушку. — Ладно, — сказал он просто и согласно кивнул. — Давай свой метод. И исчез из кадра. Чонгук выдохнул. Шумно, как кит, всплывающий за воздухом. Пронесло. Тэхен вернулся через минуту с кружкой. Большой, белой, с отбитой ручкой. Чонгук узнал её сразу — сам дарил два года назад, на совершеннолетие. Выбирал три часа в интернет-магазине, потому что не мог решить, какую надпись сделать. В итоге заказал просто «хену от Чонгука» и до сих пор, просыпаясь в три ночи, думал: а может, надо было написать что-то более личное? Например, «лучшему хену» или «тому, кто любит чай так же, как я люблю тебя» (эту мысль он всегда отгонял пинками). Ким устроился в кресле у окна. Поджал длинные ноги под себя, укутался в огромный плед, обхватил кружку пальцами. Его лицо в свете настольной лампы казалось вырезанным из старой фотографии — мягкое, теплое, с легкой тенью от ресниц. — Ну, — сказал он, делая глоток. — Учись давай. Чонгук уткнулся в книгу.

***

Прошло пятнадцать минут. Он прочитал один абзац. Потом перечитал его снова. Потом понял, что смотрит на буквы, но видит только отражение экрана в темном окне и взлохмаченную макушку Тэхена в углу кадра. Он поднял взгляд. Тот пил чай. Маленькими глотками, осторожно, будто боялся обжечься. Его пальцы гладили край кружки — туда-сюда, туда-сюда, успокаивающий жест. Интересно, он вообще замечает, что делает? Тэхен почесал щеку. Чонгук задумался: Каким кремом он пользуется? У него кожа сияет даже при таком тусклом свете. Наверное, какое-нибудь дорогое средство в милой упаковке. Или просто генетика. У него вообще всё от генетики — и нос, и скулы, и этот разрез глаз, из-за которого невозможно понять, о чем он думает, но хочется смотреть вечность. Тэхен зевнул, прикрывая рот ладонью. Чонгук вздрогнул и уронил карандаш. — Всё хорошо? — не поворачивая головы, спросил тот. Голос звучал сонно, но внимательно. — Ага. Увлекся. — Экономикой? — Ага. Старший так ничего не сказал. Но его губы дрогнули в улыбке. Чонгук мрачно посмотрел на свечу. Она горела ровно, весело, с явным намерением протянуть все три часа и ни секундой меньше. Оплавленный воск стекал по бокам красивыми подтеками. Предательница. Пятьдесят тысяч вон. Немецкое качество, называется. В голову вместо эластичности спроса лезло совершенно другое. Как он вообще может думать об эластичности, когда на том конце провода сидит Тэхен в свитере, который так и норовит сползти с плеча? Спросить, как прошел день? Нет, банально. Спросить, что он делал сегодня? Еще банальнее. Рассказать про новый трек? Слишком очевидно — я всегда рассказываю про новые треки. Надо что-то легкое, ненавязчивое, чтобы он сам захотел говорить. — Хен, — начал Чонгук таким тоном, будто только что открыл закон всемирного тяготения. — А ты веришь, что у каждого человека есть свой цвет ауры? Тот оторвал взгляд от окна. — Ауры? — Ну да. Некоторые люди видят. Экстрасенсы, например. Или просто чувствительные натуры. — Чувствительные натуры, — повторил тот, и в его голосе зазвенела знакомая усмешка. Он просто издевался, но так мягко, что обижаться было невозможно. — Ага. Ученые доказали. Ну, не совсем доказали, но гипотеза есть. — Чон чувствовал, что несет полную чушь, но остановиться уже не мог. — И цвет ауры зависит от характера. Например, у добрых людей — золотистая. У творческих — синяя. У… Он запнулся. У тебя. У тебя, наверное, вся радуга. Или просто белый — потому что ты чистый, светлый, самый лучший. — А у меня какой? — спросил Тэхен, и в его голосе не было насмешки. Только любопытство. Чонгук моргнул. — Что? — Цвет ауры. Какой у меня? Тишина. Свеча потрескивала. Где-то за окном проехала машина, фары на секунду скользнули по потолку. Чонгук смотрел на друга и понимал, что сейчас провалится с головой, но не может ничего с собой поделать. Слова потекли сами. — Тёплый, — сказал он тихо. — Такой… как мёд. Или как этот свет от лампы, когда утром просыпаешься, и он падает на подушку. И не хочется вставать, потому что тепло. Пауза затянулась. Тэхен отвел взгляд первым. Уткнулся носом в кружку, делая вид, что очень занят чаем. — Глупости всё это, — пробормотал он, но уши его предательски покраснели. — Ага, — легко согласился младший. — Глупости. Но он видел, как Тэхен прячет улыбку в керамику. И этого было достаточно, чтобы внутри разлилось что-то теплое и тягучее, как тот самый мед.

***

Потом еще полчаса. Чонгук почти осилил две страницы, Ким почти допил чай, и в комнатах обоих установилась та особенная тишина, когда не нужно говорить, но молчать — тоже хорошо. Тишина, в которой слышно чужое дыхание и шорох страниц. Чон поднял глаза от книги. Тот смотрел в окно. Его лицо в профиль было спокойным, чуть сонным, расслабленным. Плед сполз с одного плеча, оголив ключицу, но он не поправлял — просто сидел, обхватив пустую кружку, и думал о чем-то своем. О чем ты думаешь, хен? О музыке? О работе? О том, что завтра надо забрать посылку? Или… ни о чем? Просто отдыхаешь? Чонгук вдруг остро, почти физически, осознал: я счастлив. Не громко, не взрывно. Тихо, глубоко, как дышишь, когда не замечаешь этого. Просто — он есть, я есть, свеча горит, и никуда не надо уходить. Вот бы остаться здесь. В этом звонке. Навсегда. — Чонгук-а. — М? — Ты опять не читаешь. Чонгук вздрогнул и уставился в книгу с таким видом, будто только что оторвался от важнейших экономических выкладок. — Читаю. Всё схватываю. У меня фотографическая память. — Угу, — Тэхен не поверил ни секунды. Его бровь снова поползла вверх. — И что написано на странице сорок три? Чонгук глянул в угол. Там мелкими буквами значилось: «Глава 4. Эластичность спроса». — Эластичность, — бодро отрапортовал он. — А конкретнее? — Ну… это когда спрос тянется, как жвачка. Чем больше жуешь, тем он эластичнее. Тэхен моргнул. Потом еще раз. Потом закрыл лицо ладонью, и плечи его затряслись в беззвучном смехе. — Боже, — выдохнул он сквозь пальцы. — Ты невыносим. — Но свеча работает, — обиженно сказал Чонгук, хотя сам еле сдерживал улыбку. — Я же сижу и учу. Ну, пытаюсь. Тэхен убрал руку от лица. На щеках выступил легкий румянец — то ли от смеха, то ли от чая, то ли еще от чего-то, о чем младший боялся даже думать. — Свеча тут ни при чем, — сказал он тихо. — Ты просто не хочешь учиться. — Хочу. — Не хочешь. — Хочу, — упрямо повторил Чонгук. — Просто… ну… Просто рядом с тобой всё остальное теряет смысл. Просто я могу смотреть на тебя часами и никогда не устану. Просто ты — единственная эластичность спроса, которая мне интересна, потому что спрос на тебя бесконечен, и никакая цена не сделает его меньше. — Просто экономика скучная, — закончил он, сдаваясь. Тэхен кивнул. Как будто знал, что Чон сказал не всё, но не собирался давить. — Бывает, — сказал он просто. И снова посмотрел в окно, на темное небо за стеклом.

***

Прошел час. Свеча оплавилась ровно на треть. Чонгук перелистнул страницу, не прочитав ни слова. Тэхен налил себе новый чай, плеснул в кружку молока — Чон знал, что он всегда так делает, и находил это ужасно милым. Эта привычка была такой домашней, такой… своей. — Хен. — М? — А у тебя как прошел день? Тэхен задумался. Помешал чай ложечкой, глядя, как кружится темная жидкость. Чонгук смотрел на это движение и ждал. — Обычно, — наконец сказал он. — Работал над эскизами. Потом спал. Потом сестра звонила, звала в кино. — В кино? — Чонгук насторожился, внутри что-то кольнуло. — Пойдешь? — Не знаю. Не хочется. — Почему? Тэхен пожал плечом. Плед сполз совсем, но он не заметил. Чонгук заметил. Чонгук всегда замечал. — Людей много. Шумно. Лучше дома. — Ага, — Чонгук кивнул с умным видом, пряча облегчение. — Дома хорошо. — Да. Тишина. Тэхен смотрит в кружку. Чонгук смотрит на Тэхена. Свеча горит. — Я рад, что ты не пошел, — вдруг говорит младший, и сам пугается своей честности. Тэхен поднимает взгляд. — Почему? Потому что я ревнивый эгоист, который хочет, чтобы всё твое время принадлежало только мне. Потому что я не выношу мысли, что ты можешь сидеть в темном зале с кем-то другим, делить попкорн, смеяться над шутками, которые я не слышу. Потому что ты — мой любимый человек, а я даже не могу тебе этого сказать. — Потому что тогда бы ты не ответил на звонок, — говорит Чонгук, отводя взгляд. — А свеча бы сгорела зря. Пришлось бы завтра новую покупать. Тэхен смотрит на него долго. Очень долго. Чонгук чувствует этот взгляд кожей и не выдерживает — краснеет и утыкается в книгу. — Ты странный, — говорит Тэхен, но в его голосе нет обиды. Есть что-то другое. Что-то, что Чонгук боится назвать, но отчего внутри всё переворачивается. — Знаю, — бормочет он в страницы.

21:47

Чонгук собирается с духом, чтобы рассказать очередную «научную теорию» из блога с котиком (на этот раз про влияние фаз луны на продуктивность), когда из динамика Тэхена раздается голос. Женский. Мелодичный. Очень домашний и очень интимный. — Алло, милый! Ты уже собрался? Чонгук замер. Сердце, которое до этого момента мирно существовало где-то в районе грудной клетки, рухнуло вниз, пробило желудок, прошло сквозь стул, этаж, фундамент и, кажется, достигло ядра Земли. А потом взорвалось. Милый. Ты уже собрался? Он смотрел в стену. В глазах защипало. В ушах зашумело, заглушая всё вокруг. Конец. Вот оно. Четыре года. Четыре года безнадежной, дурацкой, прекрасной влюбленности — и всё это время у Тэхена был кто-то, кто называл его «милый». Кто-то, с кем он ходит в кино. Кто-то, для кого он «собирается». А Чонгук просто приносил конструкторы, дарил кружки с отбитыми ручками и рассказывал про ауру. — …Кто это? Голос прозвучал хрипло, будто чужой. Чонгук ненавидел этот голос. Ненавидел себя за то, что не может сдержать дрожь в глотке. Тэхен обернулся. На его лице отразилось легкое недоумение — такое искреннее, что младший на секунду растерялся. — Кто? — переспросил он, хмурясь. — Та, кто сказала… — Чонгук сглотнул ком в горле. — Неважно. Извини. Я пойду, наверное. Он уже потянулся к экрану, чтобы сбросить звонок и зарыдать в подушку, когда Тэхен вдруг рассмеялся. Тихо, мягко, как смеются над чем-то очень родным и очень глупым. — Чонгук-а, — сказал он, и в его голосе было столько тепла, что ледяная игла под ребрами мгновенно оттаяла. — Это моя сестра, я же говорил. Чонгук замер с пальцем над экраном. — Что? — Сестра. Она думает, что мы идем в кино. — Тэхен прижал палец к губам, и глаза его сияли. — Но, кажется, я забыл ей сказать, что передумал. Она сейчас уйдет, не переживай. Пауза. Чонгук смотрел на него. Тэхен смотрел на Чонгука. Свеча горела, отбрасывая на их лица золотистый свет, и в этом свете всё вдруг стало очень простым. И очень глупым. — Ты… — начал младший и остановился. — То есть… ты не… — Не иду, — подтвердил старший, пряча улыбку. — У меня тут свечной метод. Надо следить за концентрацией. И за одним странным типом, который несет чушь про ауру. Чонгук выдохнул. Весь, целиком, до дна. — Дурак, — сказал он беззлобно, чувствуя, как к щекам приливает кровь. — Ты специально не сказал сразу? — А зачем? — Тэхен наклонил голову, и мокрая челка упала на глаз. — Ты бы всё равно не поверил. Пока сам не услышал. И снова — этот взгляд. Прямой, теплый, чуть насмешливый, но совсем не злой. Так смотрят на что-то очень дорогое. — К твоему сведению, я ничуть не ревновал, — быстро сказал Чонгук. — Я и не говорил, что ревновал. — Я просто удивился. — Конечно. — Потому что неожиданно. — Ага. — И вообще, у твоей сестры голос приятный. Очень узнаваемый. Сразу понятно, что родственница. Генетика. Тэхен молчал. Его губы дрожали от сдерживаемого смеха. — Заткнись, — сказал Чонгук, пряча лицо в книге. — Я ничего не говорю. — Ты думаешь. Это громче слов. — Мысли — не преступление, Чонгук-а. Младший уткнулся в учебник. Страницы пахли бумагой и почему-то ванилью — наверное, свеча уже пропитала комнату своим ароматом. Или это просто у него галлюцинации от переизбытка чувств. — Свеча еще горит, — заметил Тэхен. — Ага. — Два часа осталось. — Ага. — Успеем разобрать еще пару глав? Чонгук поднял голову. Посмотрел на свечу. Посмотрел на парня, который сидел в своем кресле, обхватив пальцами теплую кружку, и терпеливо ждал ответа. На его лице не было ни капли скуки или желания положить трубку. — Успеем, — сказал Чон и улыбнулся.

23:02

Свеча догорала. Огонек метался, цепляясь за последние миллиметры воска, тени на стене плясали в прощальном танце, как живые. Чонгук закрыл книгу. Он не прочитал ни одной новой страницы за последний час, но ему было абсолютно всё равно. Экономика подождет до завтра. Тэхен смотрел на свечу через экран. — Сейчас потухнет, — сказал он тихо. — Ага. — Три часа пролетели. Как пять минут. Тишина. Огонек дрогнул, почти угас, потом вспыхнул в последний раз — ярко, отчаянно — и погас, оставив после себя тонкую струйку дыма. В комнате стало темнее. Только свет от экрана падал на лицо Чонгука, и где-то далеко, в динамике, едва слышно дышал Тэхен. — Ну вот, — сказал младший, глядя на оплывший огарок. — Свечной метод завершен. — Помогло? — С концентрацией? — Да. Чонгук задумался. — Не особо. Я почти ничего не выучил. — Жаль. — Ага. Тэхен помолчал. Потом тихо сказал: — Зато я чай допил. Три кружки. — Полезно. — Вредно. На ночь нельзя столько жидкости. — Тогда зачем пил? Пауза. Длинная, тягучая, наполненная чем-то невысказанным. — Не знаю, — сказал Тэхен, и в его голосе появилась какая-то новая нотка. — Рукам заняться нечем было. Чонгук смотрел на него. Тот смотрел куда-то в сторону, и его уши — он готов был поклясться — покраснели так же, как у самого Чона несколько часов назад. Рукам заняться нечем было. Он держал кружку, потому что не знал, куда деть руки. Потому что волновался? Или просто привычка? Или… Чонгук не позволил себе додумать. Но улыбку спрятать не смог. Она растянулась до ушей. — Завтра, — сказал он, глядя прямо в камеру. — Я куплю новую. Тэхен поднял взгляд. Встретился с ним глазами. — Завтра? — Или послезавтра. Или вообще каждый день. Это же полезно — свечной метод. Психологи из блогов рекомендуют. — Блог с котиком? — Он самый. Подпишись, кстати. Там много полезного. Тэхен улыбнулся. Не уголками губ, а всей щекой, всей родинкой под глазом, всем своим теплым, сонным, невозможным лицом. Так, что у Чонгука перехватило дыхание. — Ладно, — сказал он просто. — Звони завтра. — Позвоню. — В то же время? — В то же. — Я буду чай заваривать. — А я буду свечу зажигать. Ким кивнул. Посмотрел на Чонгука еще раз — долго, внимательно, так, что мурашки побежали по позвоночнику и застыли где-то в районе лопаток. — Спокойной ночи, Чонгук-а. — Спокойной ночи, хен. Экран погас. Чонгук откинулся на спинку стула и закрыл глаза. В комнате пахло ванилью и догоревшим воском. На столе лежала раскрытая книга, которую он так и не прочитал. В телефоне — пропущенный вызов на 21:03, длительностью ровно сто семнадцать минут. Он открыл глаза и посмотрел на календарь.

14 февраля.

День всех влюбленных.

Чонгук усмехнулся собственным мыслям. Утром он ненавидел этот день. А сейчас... сейчас ему хотелось, чтобы таких дней было больше. Он ничего не подарил сегодня. Ни открытки, ни шоколада, ни дурацкого конструктора. Но даровал ему три часа своего времени. А Тэхен подарил ему три часа — своего. И это было лучше любых подарков.

23:47

Чонгук уже чистил зубы, когда телефон на кровати тренькнул. Он выплюнул пасту, схватил экран и чуть не выронил его обратно. Тэхен-хен: «Кстати. С 14 февраля. Ты сегодня так и не сказал» Тэхен-хен: «Но я и так знаю. Спокойной ночи, Чонгук-а» Чон так и стоял посреди ванной с зубной щеткой в руке и смотрел на экран. Сердце колотилось где-то в горле. Он перечитал сообщение три раза. Потом еще два. А потом набрал инстинктивно: Чонгук: «С 14 февраля, хен. И да, ты прав» Чонгук: «Завтра в 21:03?» Ответ пришел через минуту. Тэхен-хен: «Купил тебе свечу. С яблоком и корицей. Один блог с котиком говорит, что для продуктивности помогает» Чонгук улыбнулся в темноту ванной. — Работает, — шепнул он своему отражению. — Метод работает.