Та, что осталась

Я не должен был приходить. Эта мысль билась в виске с тех пор, как я покинул зал Совета. Холодный камень, холодные лица, холодные решения — мы победили, мир спасён, Всадники повержены. Все аплодируют. Все счастливы. Все, кроме меня. Потому что победа означает тишину. А в тишине я слышу только одно: «Ты не достоин. Ты сломаешь. Ты испортишь. Уходи». Голос матери. Голос отца. Голос тысячелетий одиночества, в которые я так старательно укутывался, как в плащ. Я стою в коридоре перед её дверью и ненавижу себя за эту слабость. Я должен уйти. Должен дать ей шанс на нормальную жизнь — с тем, кто умеет улыбаться, кто не носит в груди вечную зиму, кто не смотрит на любимую женщину как на единственный источник кислорода в задыхающемся мире. Но мои руки уже толкают дверь. Она стоит у окна. Лунный свет льётся на её волосы, делая их серебряными. Она не оборачивается — но я знаю, что она слышала каждый мой шаг. Вики всегда слышит. Чувствует. Видит насквозь ту броню, которую я ковал веками. — Ты не спишь. Голос звучит ровно. Спокойно. Но внутри меня всё кричит. Повернись. Посмотри на меня. Скажи, что я тебе не приснился. Она отвечает: — Я никогда не сплю, когда ты не рядом. И это разбивает меня быстрее любого заклинания. --- Я подхожу ближе. Каждый шаг даётся с усилием — словно иду против течения реки, что несёт меня прочь, в привычное одиночество. Но Вики — магнит. Гравитация. Единственная сила во всех мирах, способная удержать падающую звезду. — Я здесь, — говорю я. Три слова. В них всё: я выжил, я вернулся, я твой. Она смотрит на кольцо. Моё кольцо. Тонкая работа — обсидиан и свет, трещины, которые я велел ювелиру оставить. Потому что любовь не бывает идеальной. Потому что мы оба — треснувшие чаши, склеенные чьей-то отчаянной волей. — Ты всегда оставляешь меня. Это не упрёк. Это приговор. Я замираю. В груди что-то сжимается — старые шрамы, которые, оказывается, ещё кровоточат. Потому что она права. Я оставлял. Уходил. Закрывался. Потому что был уверен: моя тьма отравит её свет. Идиот, — шепчет внутренний голос голосом отца. — Ты всегда был идиотом. Я касаюсь её подбородка. Кожа тёплая, живая. Она не отстраняется. — Я здесь, — повторяю я, вкладывая в эти слова всю магию, всю силу, всё, что у меня есть. — Я никуда не уйду. Даже если ты прогонишь. Даже если Небеса снова рухнут. Даже если мне придётся убить каждого Всадника заново, чтобы доказать. Она не просит убивать. Она просит остаться. Останься так, чтобы я перестала бояться, что ты — мираж. И я понимаю: она боится того же, чего и я. --- Я целую её. Это ошибка. Это необходимость. Это единственное, что удерживает мою душу в теле, когда паника накатывает очередной волной. Она здесь. Она настоящая. Она пахнет жасмином и грозами. Я целовал её раньше — в бою, на грани смерти, в моменты, когда алмазный выбор решал судьбу вселенной. Но сейчас нет выбора. Нет игры. Нет сценария. Только она. — Ты думаешь, я хочу уходить? — выдыхаю я в её губы. — Ты думаешь, есть хоть одно место во всех мирах, где мне нужнее быть, чем здесь? С тобой? Мои руки движутся сами — притягивают, сжимают, стирают последние миллиметры воздуха. Я чувствую, как дрожит её тело. Как пальцы впиваются в мою рубашку. Как сердце бьётся где-то в горле — у неё, у меня, у нас на двоих. — Тогда докажи, — шепчет она. — Не словами. Ты никогда не умел словами. Усмешка вырывается помимо воли. — Боишься, Вики Уокер? Она смотрит прямо в глаза. — Только того, что ты остановишься. --- Я подхватываю её на руки. Вес — почти невесомый. Она вообще вся такая — хрупкая, смертная, невероятная. Как она выжила? Как прошла через всё это и не сломалась? Потому что она сильнее тебя, — отвечает внутренний голос. — Всегда была. Кровать принимает нас. Я нависаю сверху, разглядывая её лицо с жадностью умирающего, который вдруг получил бессмертие. Каждую чёрточку. Каждую ресницу. Родинку над губой, которую я хочу целовать до конца времён. — Не отводи взгляд, — прошу я. — Сейчас. Всегда. Потому что когда она отводит взгляд, мне кажется, что я снова в заточении. В темноте. Один. Она не отводит. --- Она сама расстёгивает мою рубашку. Я позволяю. Я вообще готов позволить ей всё — вырезать моё сердце, переписать историю, сжечь Цитадель дотла. Только бы не переставала смотреть на меня вот так — как на чудо. Пуговицы поддаются. Ткань скользит с плеч. Вики замирает, увидев шрамы. Я чувствую её пальцы на своей коже — лёгкие, почти невесомые. Она касается длинной белой линии под ключицей, и во мне просыпается стыд. Уродство. Следы собственной слабости. — Откуда это? Я перехватываю её руку, прижимаю к сердцу. Пусть знает. Пусть видит всю правду. — Помнишь ритуал? Фенцио принёс кровь. Тёмная сторона входила в светлую. Я думал, что умираю. Пауза. — Но не умер. Потому что знал: ты ждёшь. Её глаза блестят. — Ты идиот, — говорит она. Я улыбаюсь. Криво, наверное, страшно. Я не улыбался тысячу лет до встречи с ней. — Знаю. — Бессмертный, могущественный, первый выживший полукровка в истории — и такой идиот. — Я в курсе. — Я люблю тебя. Мир останавливается. Я слышу, как за окном ветер гнёт ветви деревьев. Как где-то далеко перекликаются стражи. Как бьётся моё сердце — пропуская удары, сбиваясь с ритма, пытаясь поверить. — Что ты сказала? Она приподнимается на локтях. Приближается вплотную. Её дыхание смешивается с моим. — Я. Люблю. Тебя. Не Бонта. Не идеального ангела. Не исправившегося злодея. Меня. — Со всей твоей тьмой, с желанием войны, с тем, как ты смотришь на мир и видишь в нём врагов. Потому что я — не враг. Я — твоя. Твоя. Это слово взрывается под рёбрами фейерверком. Я никогда не владел ничем по-настоящему. Ни властью, ни миром, ни даже собственной жизнью. Меня делили, запирали, использовали. А она говорит: «Твоя». Я целую её так, словно от этого зависит судьба мироздания. Потому что для меня — зависит. --- Я не знаю, как касаться женщины. Звучит смешно для того, кто прожил тысячелетия. Кто видел все пороки мира. Кто сам был воплощением тьмы. Но это правда. Всё, что я знаю о нежности, — я выучил по ней. По тому, как она улыбается, когда я защищаю её в бою. По тому, как её пальцы сжимают мою ладонь в моменты отчаяния. По тому, как она шепчет моё имя во сне. Поэтому я учусь прямо сейчас. Её кожа под моими пальцами — горячая, живая, бесконечно желанная. Я веду ладонь от ключицы вниз, запоминая каждый миллиметр, каждую родинку, каждый изгиб. Она выдыхает моё имя, и этот звук — лучшая награда из всех, что я получал. — Маль… — Тихо, — шепчу я, склоняясь к её шее. — Дай мне запомнить. Я целую её шею — медленно, как пьют редкое вино, которым никогда не насытятся. Она пахнет жасмином и чем-то ещё — тем особенным, что делает её Вики. Не Алисой. Не протагонисткой. Не героиней. Моей. Я спускаюсь ниже. К груди. К животу. К краю ткани, что всё ещё разделяет нас. — Ты даже не представляешь, — бормочу я, — сколько раз я представлял это. В заточении. Во тьме. Ты была единственным светом. — Перестань, — голос Вики дрожит. — Иначе я разревусь. — Плачь, — отвечаю я. — Я всё выдержу. Я выдержу всё, что она мне даст. Даже слёзы. Даже гнев. Даже прощание. Но она не уходит. Она помогает мне избавиться от последней преграды, и когда я вижу её всю — без защиты, без доспехов, без притворства — у меня перехватывает дыхание. Она красивее, чем в моих снах. А я никогда не спал. Только видел её. — Ты красивее, чем в моих снах, — говорю я вслух. — А я никогда не спал. Только видел тебя. Вики тянет меня за плечи, заставляя лечь рядом. — Я больше не хочу ждать, — шепчет она. — Ни минуты. Я киваю. --- Когда я вхожу в неё, мне страшно. Страшно причинить боль. Страшно испортить этот идеальный момент своей неуклюжестью. Страшно, что она поймёт: я не достоин. Но она смотрит на меня. — Я не стеклянная, — выдыхает она, обхватывая ногами мои бёдра. — Я пережила тебя. Переживу и это. Пережила. Я задерживаю дыхание, концентрируясь на ощущениях. Она тугая, горячая, влажная — идеальная. Созданная для меня. Или я создан для неё? Рывок. Ещё один. Она царапает мою спину, впивается зубами в плечо. — Сильнее, — шепчет она. — Не жалей меня. Никогда. И я перестаю жалеть. Я двигаюсь в ней с силой, которую копил тысячелетия. Каждый толчок — признание. Каждый стон — молитва. Она вскрикивает — громко, не сдерживаясь, и этот звук разбивает последние оковы на моём сердце. — Маль… я сейчас… — Я знаю. Я чувствую. Я переплетаю наши пальцы, прижимаю её руку к подушке. В последний момент — перед тем как потерять контроль окончательно — я смотрю в её глаза. В них — я. Только я. И больше никого. Я кончаю с её именем на губах, чувствуя, как она сжимается вокруг меня в сладкой судороге. Мы падаем вместе. --- Я не помню, когда в последний раз лежал вот так — в тишине, в тепле, в покое. Её пальцы перебирают мои волосы. Мягко. Ласково. Так, словно я не чудовище, не полукровка, не падший ангел, а просто… человек. — Я не уйду, — говорю я в её ключицу. Слова даются тяжело — горло сдавливает спазмом. Но я должен это сказать. Должен, чтобы она знала. Чтобы я сам поверил. — Я только что нашёл тебя. Потерять снова — хуже заточения. Она зажимает мне рот ладонью. — Не говори о потере. Не сейчас. Я целую её ладонь. Мягко. Почти невесомо. — Тогда о чём? Вики улыбается. И этот момент — её улыбка, обращённая ко мне, освещённая луной и чем-то тёплым, идущим изнутри — становится самым важным в моей жизни. — О том, какую свадьбу мы хотим, — говорит она. — Гайд говорит, что у нас есть выбор. Розы, небо, тьма… — Мне всё равно, где, — перебиваю я. — Главное, чтобы ты стояла у алтаря. — Романтик, — дразнит она. — Социопат с комплексом бога, которого отшили родители, — поправляю я с абсолютно серьёзным лицом. — Но ради тебя готов работать над терминологией. Она смеётся. Звонко. Удивлённо. Счастливо. И этот звук заполняет все пустоты внутри меня, которые я считал вечными. — Я люблю твой смех, — говорю я. — Я люблю, когда ты злишься. Когда споришь. Когда называешь меня идиотом. Я люблю каждую твою морщинку у глаз, каждый шрам, каждый волос. Она замирает. — Поэт, — шепчет она. — Нет, — качаю я головой. — Просто тот, кто слишком долго ждал. Я раскрываю крылья — чёрно-красные, огромные, спасшие ей жизнь в бою не раз. Укрываю нас обоих от холодного мира, от прошлого, от будущего, которое мы ещё не написали. Вики утыкается носом в мою грудь. — Знаешь, — сонно бормочет она. — В гайде написано: «Ваша любовь способна пережить всё, что бы ни случилось». Я целую её в макушку. Закрываю глаза. — Гайды не врут. --- Я не знаю, что будет завтра. Может быть, Совет снова призовёт меня к ответу. Может быть, старые враги восстанут из пепла. Может быть, Небеса вновь расколются, и нам придётся собирать осколки по кусочкам. Но сегодня она спит в моих руках. Дышит. Живёт. Верит. И я — тот, кто никогда не верил ни в богов, ни в судьбу, ни в счастье — начинаю думать, что, возможно, некоторые чудеса всё же случаются.