Зеленый чай с запахом сладкой карамели

Тайват. Огромный мир, где в гармонии существуют семь элементов, каждый из который подчинен своему Архонту. Одно из таких государств – Инадзума. Жестокое и скрытое от чужих глаз и регионов страна, которая не потерпит предателей Верховного правителя. «Неизменность всего сущего». Деспотичная Богиня поняла постоянство этого мира, навсегда заморозив страну в вечности. Сёгун медленно, но верно приближала страну к кризису и застою. Государство разрушалось изнутри, из-за новых законов, прежнее положение в стране надломилось. Люди пытались выжить в жестокой стране и погибали вместе с ней. Богине было всё равно, она закрылась в своей вечности и проводила там дни, месяцы и года. Идея неизменности мира настолько поглотила её, что она без колебаний разрубала всех протестующих. Тогда появилась Армия сопротивления, во главе которой стояла Сангономия Кокоми, красивая семнадцатилетняя девушка с твёрдым характером, она выступала против суровых законов. Шла ожесточённая борьба, не имеющая себе равных, люди боролись за свои права, жертвуя собственными жизнями для спасения целого региона. После долгих лет бойни, голода и страданий, оппозиция нашла брешь в обороне Богини и ход войны кардинально изменился. Через пару лет всё стало иначе. Безжоластная Сёгун на деле оказалась маленьким ребёнком, нежным и очень ранимым. После победы народа она поняла насколько была жестока к своему региону, прежние законы были сразу отменены и страна понемногу вставала с колен. Открыла границы для всех желающих, восстановила торговые отношения и потеряла статус «Вечности». После окончания войны комиссия Ясиро оказался в состоянии упадка. Традиционно она отвечала за управление святынями и храмами, а также за организацию культурных мероприятий. Но клан Камисато сохранял нейтралитет. В устах главы оно звучало как «Мудрость предков», но для тех, кто сражался и умирал на поле боя, оно звучало иначе. «Предательство». Народ устал от смертей и голода, перестал посещать храмы и праздники. И комиссия сменила тактику. Вместо того, чтобы проводить дорогие обряды, они стали делать то, что было нужно прямо сейчас. Сначала вспомнили старые рецепты, в их библиотеке среди священных книг нашлись записи о целебных травах. Запущенный ритуальный сад быстро превратили в огород для этих самых трав. Они стали варить простые отвары, делать мази и перевязки. К ним потянулись больные и раненые, потому что идти было больше некуда. Люди это заметили, постепенно их репутация в народе стабилизировалась, однако доверие – другое дело. Помощь комиссии ценили, но в глубине души помнили, что в самый трудный час они остался в стороне. Внутри комиссии ничего не изменилось. Во главе по-прежнему была сила, настоящая и волевая. Как у альф. Именно они из поколения в поколение управляли кланом, сидели на советах, принимали решения и хранили самые важные ритуальные тайны. Но всегда есть и будут исключения. Наследником клана стал Аято, которому не повезло родится омегой. Он стал самым горьким разочарованием в семье, где ценили силу и доминирование. Даже его сестре, против жалких пяти процентов, улыбнулась удача. Она родилась альфой, в то время как девушки-альфы и парни-омеги считались редкостью. С пеленок их готовили к управлению. Учили водить пером по важным бумагам, следить за делами комиссии и вести переговоры. Но обучение Аято пошло другим путем. Его отец лично взялся за него, жестко скорректировав программу. Он учил его не просто быть главой. Он учил его казаться альфой, вбивая в него чуждые омеге повадки: напор, холодную уверенность, не терпящий возражений тон. Только мать, нежная и мягкая омега, видела в нём просто сына. Она пахла хризантемами и этот запах всегда успокаивал. Аято любил её тёплые руки, которые как щит обнимали его, а пальцы нежно перебирали его волосы в те минуты, когда он прижимался к ней, давал волю беззвучным и горьким слезам. И в этом утешении его внутренняя борьба с самим собой становилась ещё ожесточеннее. Он ненавидел свою сущность. Быть омегой казалось ему отвратительной слабостью, которую он презирал всём своим сердцем. Его первая течка началась неожиданно рано, в тринадцать лет, словно его организм пытался протестовать и доказать своё право быть омегой. В тот момент его сразу же отправили в специальную комнату. Подвал-изолятор под его же спальней, со стенами, которые не пропускали никакие запахи. Комната была уютной: мягкие подушки и одеяла, слегка приглушённый свет, высокий потолок и деревянные стены. Для Аято она была подобна тюрьме, он страдал не только физически, но и эмоционально. Стены давили, а звукоизоляция не пропускала наружу его сдавленный плачь. Жар и ломота в теле не отпускали несколько дней. Со временем его цикл стабилизировался и симптомы стали переноситься легче. Аято научился сам чувствовать приближение течки и по привычке спускался в это безлюдное помещение, чтобы переждать там в одиночестве несколько дней. Однажды, когда Аято сидел и исправлял отчёт, с которым не справилась Аяка, в комнату вошёл отец. До этого момента расслабленный, он мгновенно выпрямился, словно по струнке, и устремил на отца насторожённый взгляд. Отец молча подошёл и крепко обнял его. По-настоящему крепко. Аято от неожиданности вздрогнул и замер, не зная, куда деть руки, которые беспомощно повисли по бокам. Отец никогда не позволял себе таких нежностей, воспитывая детей в строгой дисциплине. Они его не винили и всё равно бесконечно любили, прекрасно понимая, какая тяжесть лежит на нём как на главе клана. – Послушай, сын мой. – Начал глава семьи, всё так же не отпуская Аято из крепких объятий. – Целители сказали, что настало время. Теперь ты можешь начать принимать гормональные средства. Мальчик и до этого часто посещал больничное крыло. Врачи постоянно следили за его состоянием, брали анализы и расспрашивали о самочувствии. – Твой цикл стабилизировался, а плохое самочувствие во время течек сошло на нет. Поэтому настало время. – Голос отца, всегда строгий и лишённый эмоций, сейчас звучал с лёгкой, едва уловимой грустью. – Хорошо, отец. – Аято ответил почти сразу. В душе он был рад, наконец-то появился шанс хотя бы немного приблизиться к миру альф. С того момента, каждую неделю, ему приносили горький отвар. Аято не жаловался и пил его каждый раз. И каждый раз был счастлив, что может чувствовать себя как альфа. Лекарство меняло не только его тело, но и его естественный аромат. Запах Аято становился резче, острее, как у альф, хотя и оставался сдержанным. Так, год за годом проходила его жизнь. Он учился быть не только главой, но и уверенным, сильным альфой. Со стороны никто не замечал в нём ничего необычного, и поэтому уже в подростковом возрасте отец часто брал его с собой на переговоры. Там мальчик молча наблюдал, впитывая всю информацию, изучая как проводятся важные собрания. Однажды зимой, когда Аято было шестнадцать, он как обычно гулял по шумным улицам города со своей сестрой. Та куталась в тёплый шарф и жалась ближе к брату, ей не нравился холод и она предпочитала тепло и уют. Но прогулки с Аято она всегда ценила. Он был славным братом, всегда вставал на её сторону, защищал от хулиганов, помогал с бумагами и всегда поддерживал. С детства был хитрым и остроумным ребёнком, всё проблемы он оборачивал в свою пользу. Тот день не стал исключением, Аято без особых усилий переключил внимание охраника, который должен был присматривать за семейной прогулкой. Иногда он так хотел, чтобы Аяка почувствовала себя обычной маленькой девочкой, без жёсткой дисциплины, лекций и составления бесмысленных отчётов. Их потом всё равно переделывал отец, Аято видел. Он подсмотрел из приоткрытой двери, когда собирался зайти к нему. Отец переписывал отчёт, с лёгкой улыбкой читая рукописи Аяки и тихо шептал, восхищаясь маленьким цветочком в самом конце листа. Аяка часто оставляла эти «тайные послания». Порыв сильного ветра подул сильнее и девочка тут же спряталась за спину Аято. Она медленно разлепила глаза, убедилась, что холодный и колючий ветер больше не дует в лицо и быстро выбежала из своего убежища. Она тихо рассмеялась и пошла рядом с братом. Аято улыбнулся ей и осторожно взял за руку, чтобы сестра не потерялась и не утонула в ближайшем сугробе. Вместе они прошли ещё пару метров, смотря на жизнь городских людей. Те не испытывали таких же радостных эмоций и готовились к приближению заморозков и ещё более холодных ночей. Несли вязанки хвороста для очага, который будет дымить в центре дома всю зиму, закупались продуктами у местных торговцев и кололи дрова. Аяка вдруг вцепилась ему в руку так, что кости хрустнули. Аято обернулся и увидел её глаза полные ужаса. — Т-там..— Выдавила она шёпотом и кивнула в сторону сугроба. Из снега торчал клочок волос, цвета пшеницы. Их почти не было видно под снежной пылью. Аято подошёл ближе и сёл на карточки, смахивая снег. Перед ним лежал свернувшийся калачиком мальчик, он был одет в очень легкую одежду и слабо дышал. Аято обернулся, сестра всё ещё стояла на месте и прикрывала ладонями рот, чтобы не закричать. — Позови охранника, он возле лавки со сладостями! — Громко и чётко бросил Аято, снова поворачиваясь к мальчику. — Я присмотрю за ним. Аяка сорвалась с места и побежала назад. По пути с её шеи упал белый шарф. Мальчик лежал не двигаясь, обхватив руками свои плечи. Казалось, он вмерз в снег. — Эй. — Тихо позвал Аято, ткнув пальцем в его щёку. Он дёрнул руку назад, будто обжёгся. Щека была обжигающе-ледяной. Аято замер на секунду, глядя на это бледное, почти безжизненное лицо. Аято и Аяка стояли во дворе и наблюдали, как Тома, уже окрепший, аккуратно подметает дорожку. Они всё ещё держались немного в стороне. Смутное чувство осторожности не отпускало их. И вдруг Тома отложил метлу и решительно направился к ним. Он остановился перед ними, сжал руки в кулаки, чтобы они не дрожали, и выпалил, глядя куда-то в сторону. — Э-эм! Мне сказали, это вы меня спасли. Спасибо. – Он поднял глаза и широко, растерянно улыбнулся. Эта улыбка была такой неловкой и искренней, что Аяка не сдержалась и тихо фыркнула в ладонь. Лёд, который висел между ними все эти дни, будто треснул и растаял в один миг. Уже прошло два года с тех пор, как Богиня отменила жестокие законы. Но покой в их клан не вернулся. Отец, как глава, с рассвета до заката был в разъездах и на тяжёлых переговорах, пытаясь вернуть комиссии утраченное положение. Мать почти не покидала своей комнаты в тихом крыле, отведённом для больных. Лекарь навещал её регулярно, но её слабость с каждым днём становилась всё сильнее. Аято и Аяка тосковали. Они проводили долгие часы в тишине главного зала или в своих комнатах, слушая, как за стеной глухо кашляет мать. Но теперь у них появился Тома. Мальчишку оставили помогать по хозяйству, и постепенно он стал частью их дней. Они были неразлучны. Изучали сад, играли в простые игры с камушками, а в дождь сидели на веранде. Аято иногда приносил книжку с легендами, и они читали по очереди. Тома слушал, широко раскрыв глаза, а потом засыпал их вопросами. От него, как от альфы, пахло чем-то удивительно сладким и тёплым. Карамелью. Запах был такой плотный и уютный, что казалось, его можно потрогать. Аяка всё ещё держалась чуть в стороне. Она садилась ближе к Аято, а не к Томе и слушала, прижимаясь к брату плечом. Но она уже не прятала лицо как раньше. Иногда даже украдкой смотрела, как Тома, размахивая руками, что-то оживлённо рассказывает и уголки её губ чуть дрожали. Прошло полгода. Мать умерла тихо, на рассвете, будто не хотела никого беспокоить. Глава клана не вынес этой потери, он слишком сильно любил свою жену. Отец словно ушёл вслед за ней. Физически он был тут, но взгляд его всегда был пустым. Он целыми днями проводил время на семейном кладбище на склоне горы. Дом для него опустел навсегда. Аято и Аяка остались одни со своей тихой, глухой печалью. Детские игры во дворе теперь не доставляли радости и беззаботности как раньше. Они реже искали Тому. Вместо этого они погрузились в отчёты, книги и карты владений комиссии. Сидели над ними до темноты, впитывая сухие цифры и законы. Им нужно было стать достойными наследниками клана Камисато, чтобы отец, если когда-нибудь очнётся, мог на них опереться. Тома всё понимал. Он перестал приходить в сад, перестал ждать во дворе. Он просто делал своё дело, мыл полы до блеска, выбивал циновки, разучивал простые иероглифы по старым прописям в подсобке. Однажды вечером отец неожиданно позвал Аято к себе. Мальчик вошёл в затемнённую комнату. Отец лежал на постели, не двигаясь. Глаза его были открыты, но смотрели не на сына, а куда-то сквозь, будто он был совсем в другом месте. – Аято. – Голос у отца был тихий, хриплый, лишённый всякой силы. Он сделал долгую паузу, собирая мысли. – Запомни. И повторяй это, как самую важную истину. Никто. Никто не должен узнать. Он медленно повернул голову, и его взгляд, наконец, нашёл лицо сына. В нём не было ни отцовской нежности, ни даже привычной суровости. Только холодная, отчаянная серьёзность. — Ни одна живая душа, — Продолжил отец, и его пальцы слабо сжали край одеяла, — не должна узнать правду. Никогда. Правду о том, что мой сын наследник клана Камисато… — голос сорвался на шёпот, полный невыразимой горечи. — Омега. Воздух в комнате застыл. Аято стоял посреди комнаты, не в силах пошевелиться. Холод от этих слов проник глубже, чем зимний ветер с горы. Этот секрет он должен был пронести через всю жизнь, даже если проживёт её в одиночестве. Аято стоял на горном склоне, где располагалось семейное кладбище. Ветер трепал его светло-синие волосы. Он долго смотрел на море внизу — пристально, будто вглядывался в сам горизонт. Потом опустил глаза на ряды каменных плит. Рука сама потянулась к ближайшему камню, и он провел ладонью по шершавой, холодной поверхности. Ему был двадцать один год. А в голове, пустой и ясной от ветра, крутилась одна и та же мысль: P. S. Чувствую, из-за большого перерыва рука немного отвыкла и текст вышел немного сумбурным. Но надеюсь, суть до вас дошла... P. S. S. Работа над 2 главой уже началась, но идёт очень медленно. Постараюсь выложить её как только закончу, а пока можете насладиться моими флаффами по Сайнари.