Зеленый чай с запахом сладкой карамели

В Мондштадте они жили бедно. Тома это помнил всегда, мать зашивала его штаны по три раза, отец приносил с рынка подгнившие овощи, потому что хорошие были не по карману. Но они были вместе и это было главным. Когда Томе исполнилось пятнадцать, семья решила попытать счастья. Сели на корабль, чтобы уплыть подальше от знакомой нищеты, а потом начался шторм. Тома не запомнил, как всё случилось. Помнил только крик матери, скрип ломающейся мачты и то, как небо стало одного цвета с морем. А потом удар молнии, который расколол мир. Только это была не молния, это был меч Сёгун. Он очнулся на песке. Рот был полон соли, тело ломило, а в ушах до сих пор стоял грохот волн. Тома поднял голову и увидел только обломки досок рядом с собой. И больше ничего. Ни корабля, ни отца, ни матери. Несколько дней он просто сидел на берегу и смотрел на воду. Он ждал. Сам не зная чего. Может, чуда, может, что волны вынесут кого-то ещё. Но никто не приплыл. Голод поднял его на ноги. Желудок скрутило так сильно, что тошнота подступила к горлу. Тома побрёл туда, где виднелись крыши, в город. Он не знал, что в Инадзуме война. Не знал, что здесь закрыты границы и каждый чужак — враг. Он знал только одно, надо есть. И он воровал, стыдно было жутко, но голод был сильнее стыда. Стянул яблоко с лотка, схватил краюху хлеба, когда булочник отвернулся. Ночевал в конюшнях, зарываясь в сено, чтобы хоть немного согреться. Так прошёл месяц. А потом пришла зима. Настоящая, суровая зима, какой Тома в Мондштадте никогда не видел. Ветер пробивал насквозь тонкую куртку. Он кашлял, его трясло, сил почти не осталось. Однажды вечером он просто упал в сугроб на окраине города. Ноги отказали ещё на полпути, а теперь и руки перестали слушаться. Тома лежал лицом в снег и слышал, как ветер завывает где-то далеко. Холод уже не чувствовался. Вместо него пришло странное, тягучее тепло, которое разливалось по телу, делая руки и ноги тяжёлыми. «Так... так и надо»— Подумал он вяло. Тома свернулся калачиком, обхватил себя руками и закрыл глаза. Где-то глубоко внутри ещё билась мысль, что надо подняться, что мама с папой не хотели бы, чтобы он вот так... Снежинки падали на лицо и не таяли. И вдруг Тома почувствовал облегчение, больше не нужно было бороться за жизнь, искать еду и кров на ночь. Наверное, так бывает, когда перестаёшь бороться. Когда сдаёшься по-настоящему. — Я больше не могу. — Прошептал он одними губами. Слёзы замёрзли на щеках, даже не успев скатиться. «Сейчас я усну. — Подумал он. — И всё кончится. Наконец-то кончится». Сознание уплывало медленно, как корабль от причала. И вдруг он увидел родителей. Мама и папа стояли в свете, улыбались и протягивали к нему руки. Тома так обрадовался, так рванул к ним, что даже не заметил, как свет погас. Он открыл глаза. Потолок был чистым, белым и совсем не пахло сыростью конюшни. Тома медленно повернул голову направо и замер. Рядом сидел мальчик. Светлые, как лёд волосы падали на лоб, глаза были опущены в книгу. Он казался таким красивым и нереальным в этом тёплом свете, что Тома решил, вот он, рай. А это ангел. Мальчик поднял глаза. Их взгляды встретились. Глаза у «ангела» были светло-фиолетовыми, как лепестки сирени. Они расширились от удивления, мальчик захлопнул книгу и пулей вылетел из комнаты, даже стул опрокинул. Тома снова закрыл глаза. В комнате пахло горьким зелёным чаем. И впервые за долгое время ему было тепло. Потом его не выгнали, наоборот, оставили. Дали работу, мыть полы, убирать комнаты, носить дрова. Тома делал всё с радостью. Только позже он узнал, что спас его не ангел, а мальчик по имени Аято, вместе с сестрой Аякой. Это они нашли его в сугробе, позвали слуг и приказали нести в поместье. Тома нравилось в поместье Камисато. Но больше всего ему нравилось, когда Аято и Аяка звали его играть. Они бегали по саду, прятались за кустами, кидались снежками, когда выпал новый снег. И Тома в такие минуты забывал, что он просто прислуга. Он снова был просто мальчишкой, у которого появились друзья. Иногда по ночам Тома просыпался и думал о том самом дне. Не со страхом, а с удивлением. Как будто это был не он, а какой-то другой мальчик, худой и замерзающий, который решил, что лучше умереть, чем жить в бедности. Сейчас, лёжа в тёплой комнате поместья Камисато, он щипал себя за руку и чувствовал, как кровь бежит по жилам. Живая и тёплая. Ему дали второй шанс. И он поклялся себе, что отработает его сполна. Работы было много. Особенно когда клан Камисато попал в сложные времена. Бумаги, отчёты, встречи, всё сыпалось на Аято и Аяку. И тогда он решил, что поможет им справится с любыми трудностями. Он много читал и учился, приносил горячий чай, и когда Аято предложил стать его правой рукой, Тома согласился без раздумий. Порой, сидя над бумагами, глаза слипались, спина ныла, но он был счастлив. Потому что впервые в жизни он был нужен как опора. И потому что рядом были они. С Аякой было легко. Она пахла мятой, чистой и свежей, по-альфьи уверенно, но мягко. Тома садился рядом с ней за стол и она терпеливо объясняла, как оформлять отчёты, чтобы глаза комиссии не вытекли от ужаса. Он слушал, кивал, иногда переспрашивал и Аяка терпеливо повторяла. Ни разу не повысила голос. Ни разу не посмотрела свысока. — Ты быстро учишься, Тома. — Говорила она и у него внутри всё раздувалось от гордости. А вот с Аято было сложнее. Тома слишком часто ловил себя на том, что смотрит на него. Не просто смотрит, а засматривается. «Не пялься» — Приказывал он себе. Но стоило Аято поднять голову и встретиться с ним взглядом, как Тома чувствовал, что его собственный запах становится гуще и приторнее. Альфа внутри него дёргался, реагировал, хотя Господин тоже был альфой. Однажды вечером он протянул ему небольшой свиток. — Рецепт. — Сказал просто. — Моего горького отвара. Мне приносят его каждую неделю. Если хочешь, можешь научиться. Тома тогда чуть не выронил поднос. Он не спросил, зачем Аято пьёт эту горечь, не спросил, отчего у него бывают тёмные круги под глазами. Он просто сжал свиток в руках и кивнул. Потому что ему доверили. В тот день, когда Тома вышел в сад и увидел Аято с мечом, сердце пропустило удар. Аято тренировался один. Меч рассекал воздух, лезвие ловило солнечные лучи, каждое движение было точным, почти танцевальным. Тома застыл в тени дерева и смотрел, забыв, зачем пришёл. В груди что-то сжалось, заныло сладко и больно одновременно. Аято сделал выпад, развернулся и Тома увидел его лицо. Сосредоточенное, спокойное, с капелькой пота на виске. Красивое. До дрожи красивое. Тома сглотнул и заставил себя уйти. Но видение ещё долго стояло перед глазами. В другой раз он нашёл Аято в библиотеке. Тот сидел в кресле, книга лежала на коленях раскрытой, а голова была склонена набок. Глаза закрыты. Дышал ровно и глубоко, уснул. Тома замер в дверях. Сердце предательски громко забилось чаще. Он на цыпочках подошёл, взял с соседнего кресла плед и осторожно накрыл спящего. Аято даже не шелохнулся. Тома опустился на пол рядом с креслом. Просто сидел и смотрел. Вблизи Господин был ещё красивее. Длинные ресницы отбрасывали тени на скулы. Чуть приоткрытые губы, а под нижней маленькая родинка. Тома разглядывал её и в груди разливалось что-то тёплое. Он хотел протянуть руку и коснуться. Просто кончиком пальца. Просто чтобы убедиться, что это не сон. Не протянул. Убрал руки в карманы и сидел так, пока Аято не зашевелился. Но когда начался гон, Тома думал, что справится. Он же альфа. Не в первый раз. Просто запереться в комнате, перетерпеть, не высовываться. Так он и делал первые пару дней. Лежал на футоне, сжимал зубы и ждал, когда волна схлынет. Но в последнее время всё стало иначе. Потому что в голову лез он. Аято. Тома зажмуривался и пытался думать о чём угодно другом. Но перед глазами вставало другое, как Аято улыбается краем губ, как поправляет рукав кимоно, как рассекает воздух мечом в саду. Родинка под губой. Длинные ресницы. Запах горького зелёного чая. «Прекрати» — Приказывал себе Тома. Но гон не слушал доводов разума. Ночью становилось совсем тяжело. Тома сворачивался калачиком, вжимался лицом в подушку. Он представлял, как касается той родинки под губой. Кончиком пальца, затем губами. Как проводит рукой по светлым волосам. Как Аято смотрит на него с теплотой. «Нет. Нет. Нет» Тома открывал глаза, смотрел в потолок и считал до ста. Потом до двухсот. Потом просто лежал и ждал, когда утро придёт и прогонит эти мысли. Но мысли не уходили. Они прятались глубоко, чтобы выползти снова, стоило Томе увидеть Аято. Живого, настоящего, такого красивого, что дыхание перехватывало. Тома продолжал работать. Продолжал улыбаться. Продолжал быть полезным. И надеялся, что никто не замечает, как пахнет карамель, когда Аято проходит мимо. Он думал, что так будет всегда. Но однажды случилось то, после чего Тома понял: всё, что он чувствовал до этого, было только началом. Тома не спал, как обычно он был погружён в свои мысли о заботах клана. Приближалась осень, поэтому нужно было... Звуки с улицы вернули его в реальность, он прислушался и приподнялся с кровати. Ему не показалось. Во дворе клана кто-то был. Тома тут же подскочил с кровати, на ходу одеваясь. Он схватил свое копьё. Если шпион проник на их территорию, то Тома не позволит ему зайти внутрь. Он выбежал во двор и тут же остановился. Спиной к нему стояла фигура, в пальто с белым воротником, длинными ниспадающими рукавами, тёмно-синими лацканами и золотой отделкой, украшенной множеством украшений, надетых поверх светло-фиолетового кимоно и белых брюк. – А, Тома это ты. Твой гон уже закончился? У нас новости насчёт храма на западе. Его уже ремонтируют. – Уголки губ слегка дрогнули улыбке. – Прекрасная, тихая ночь, неправда ли? Тома на секунду застыл и отступил на пару шагов назад. Побег не удался и он упёрся спиной в деревянную дверь. – Привидение что-ли увидел? – Аято тихо рассмеялся и повернул голову в бок. Тома смотрел на него, Аято купался в мягком лунном свете, а волосы казались совсем белыми. – Г-господин, – Тома надеялся, что румянец на его щеках было не видно из-за тени которую отбрасывала крыша здания, а запах не сильно выдаёт. – Я думал на нас напали. Аято снова усмехнулся, повернулся и поднял лицо к небу. Улыбка с его губ испарилась, растворившись в ночной прохладе. — Да. — Тихо сказал он, глядя на звёзды. — Но это всего лишь я. Лунный свет казался густым, он заливал внутренний двор, отбрасывая от бамбука и камней резкие, чёрные тени. В этой безмолвной ночи Аято стоял неподвижно, его профиль был обращён к звёздам, а светящиеся светло-синие волосы выглядели неестественно яркими, словно они впитывали лунный свет, чтобы отдавать его обратно. Тома всё ещё стоял, прислонившись к двери. Ритм сердца постепенно замедлялся, но в груди оставалась странная, сжимающая пустота. Он опустил копьё, древко глухо стукнуло о каменную плиту. Звук был неловко громким в этой тишине. Он понимал, что должен уйти. Вернуться в свою комнату, оставив господина наедине с его ночными думами. Так было бы правильно. Но ноги не слушались. — Вам… не спится, Господин? — Сорвалось у Томы, прежде чем он успел обдумать слова. Голос прозвучал громко на фоне этой хрупкой тишины. Аято не ответил сразу. Он медленно опустил голову и его взгляд скользнул по узору камней под ногами. — Осень близко. — Сказал он наконец и его голос был таким же тихим, как шорох высохшего листвы. — Воздух уже пахнет инеем. В такие ночи мысли становятся слишком громкими и от них не спрятаться даже в четырёх стенах. Тома кивнул, хотя Аято его не видел. Он понял. Эти «громкие мысли» были ему знакомы, те самые заботы о клане, что не давали спать и ему самому. Но у Господина их, должно быть, было в сотню раз больше. Пахнущий карамелью воздух вокруг Томы казался теперь неуместно сладким, почти наивным на фоне той холодной, взрослой грусти, что исходила от Аято. — Я могу… принести чаю? —Предложил Тома, чувствуя себя беспомощным. Это было всё, что он мог сделать. Аято наконец повернулся к нему. В лунном свете его лицо казалось высеченным из бледного мрамора — прекрасным и бесконечно далёким. — Нет, спасибо. — Он слегка покачал головой. — Не стоит. Просто… — Он сделал паузу, его взгляд на мгновение встретился со взглядом Томы, а затем снова ускользнул в сторону. — Просто тишина иногда — лучший собеседник. Тома понял намёк. Это было мягкое, но твёрдое «оставь меня одного». — Я… понимаю. Прошу прощения, что побеспокоил. — Тома поклонился, сжимая древко копья. — Ничего. — Аято снова посмотрел на небо и его силуэт растворился в сиянии луны, словно становясь его частью. — Спи спокойно, Тома. Тома ещё секунду постоял, затем развернулся и тихо скользнул обратно в тёмный проход. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, оставляя Аято одного в серебристо-синей пустоте двора. Только теперь, в полной изоляции от того света, Тома позволил себе глубоко выдохнуть и схватится рукой за рубашку. Образ Аято в лунном свете, хрупкого и невесомого, будто готового рассыпаться от одного неосторожного прикосновения, навсегда врезался в его память. И бешеный стук его сердца в комнате внезапно показалась ему невыносимо громким. Тома запутался, он стоял в своей комнате и рассматривал своё отражение в зеркале. Сначала он списывал это на преданность. На благодарность. Потом на тревогу за Господина, который несёт такой тяжкий груз. Но это было сильнее. И навязчивее. «Это просто уважение. — Пытался он убедить себя, глядя в тёмный угол комнаты. — Преданность. Благодарность. Всё». Но его сердце, упрямое и глупое, билось иным ритмом. Оно колотилось, когда он видел Аято. Мысли возвращались к нему снова и снова, к его голосу, к тому, как он держит спину, к тому, как свет падает на его светло-синие волосы, на его родинку под губой. «Это безумие» — Прошептал он своему отражению. Но разве можно приказать своему сердцу не биться? Разве можно вычеркнуть из памяти то, как мир преображается, когда этот человек находится в одной комнате с тобой? Он отвернулся от зеркала. Он влюблён. В своего Господина. В альфу. И он будет носить это чувство в себе, как носят самое ценное и самое запретное сокровище. Пусть это безумие. Он ничего не мог с этим поделать. И, как ни странно, уже не хотел.