Домашнее задание: любить

      После уроков Серёжа не сразу ушёл со школьного двора. Майский вечер стоял тёплый, тяжёлый, напитанный влагой после дневного дождя. Асфальт у крыльца ещё темнел пятнами, и в мелких лужах дрожало отражение школьных окон. Из распахнутых форточек тянуло мелом, пылью, старым линолеумом и душным теплом кабинетов. Где-то на спортивной площадке глухо били мячом по сетке. У ворот смеялись девочки из десятого класса. Чуть поодаль, в тени тополей, курили двое выпускников. Школа медленно пустела, но шум всё ещё не оседал.       Серёжа спустился с крыльца, сунул руки в карманы и, не оглядываясь, свернул за угол — к старым гаражам. Туда после уроков уходили те, кому не хотелось торчать на виду. За гаражами было будто свободнее: облезлая бетонная стена, мокрый песок с отпечатками кроссовок, вдавленные в землю окурки, жестяные банки, трава у забора. От прогретой земли тянуло сыростью. Где-то неподалёку цвели кусты, и сладкий густой запах смешивался с табачным дымом.       За гаражами его уже ждали. Илья стоял, прислонившись плечом к стене. Лёха сидел на низком бетонном блоке и лениво крутил в пальцах зажигалку. Руслан смотрел в телефон, нахмурившись, потом поднял голову и усмехнулся. — Ну что, звезда, — протянул Илья. — Дошёл наконец.       Серёжа ничего не ответил. Подошёл ближе и протянул руку. — Сигу дай.       Илья молча вытряхнул одну из пачки. Лёха щёлкнул зажигалкой и поднёс огонь. Серёжа прикурил, сделал первую затяжку и задержал дым во рту дольше обычного. Горечь сразу легла на язык, и в груди стало чуть теплее.       Несколько секунд все молчали. Из-за угла доносились последние голоса расходившихся по домам. Где-то хлопнула дверь запасного выхода. На крышу гаража опустилась ворона и хрипло каркнула. Серёжа поднял взгляд к школьным окнам и в тусклом свете фонарей увидел, что на третьем этаже, в. И всё равно он подумал о Кире Сергеевиче — не потому, что хотел этого, и не потому, что специально возвращался мыслями к тому, что произошло, а просто потому, что за весь день так и не смог выбросить его из головы, как ни пытался отвлекаться на разговоры, уроки, чужие шутки и обычный школьный шум, который раньше легко заглушал всё лишнее.       На уроках всё окончательно рухнуло в бездну. Разговоры о Кире Сергеевиче уже давно не стихали в коридорах школы. Теперь многие знали: он писал Серёже по ночам.       Серёжа сам рассказал друзьям, не выдержав странного напряжения. Оно копилось внутри после поздних уведомлений на экране, после ощущения, что происходит что-то неприятное. А дальше всё поползло само собой, быстро и неконтролируемо, как трещина по стеклу: кто-то пересказал услышанное, кто-то добавил пару слов от себя, кто-то сделал вид, что знает больше остальных, и уже через несколько дней вся эта история перестала принадлежать Серёже. Вчера на уроке она всплыла так открыто, грубо и окончательно, что назад уже ничего нельзя было собрать. После этого школа жила только этим. Уже не шептались — говорили почти в полный голос: у лестницы, в столовой, возле раздевалки, на крыльце, в очереди за булочками, в чатах, где каждое новое сообщение делало историю грязнее, смешнее и злее. Каждый добавлял в рассказ что-то своё. Кто-то откровенно приукрашивал, кто-то почти дословно пересказывал, а кто-то утверждал, что видел больше, чем было на самом деле. К вечеру история обросла таким количеством грязных подробностей, что от правды в ней остались только рваные клочья, но главное уже не менялось и не требовало доказательств. Все знали: Кир Сергеевич влюблён в Серёжу.       Молчание первым нарушил Илья. — Он вчера вообще пиздец поплыл.       Серёжа выдохнул дым в сторону. — В смысле? — В прямом смысле, — сказал Илья. — Ты ебало его видел? — Видел. — Я думал, он щас там прямо у доски нахуй разревётся, — сказал Лёха.       Руслан убрал телефон в карман и посмотрел на Серёжу внимательнее остальных. — Разревётся ещё. Не вчера, так завтра.       Серёжа промолчал. Ему не нравилось, что они так говорят. Ещё больше не нравилось, что он стоит здесь, слушает это и не уходит. Внутри сидело тяжёлое, липкое чувство. Не жалость. И не радость. Что-то хуже — как будто всё уже зашло слишком далеко, а остановить теперь ничего нельзя. — Он тебе сегодня писал? — спросил Лёха. — Нет. — После того, как всё это вскрылось? — Нет. — Вообще ни хуя? — Вообще.       Илья стряхнул пепел себе под ноги. — Очкует теперь. — Или сидит, ждёт, — сказал Руслан.       Серёжа поднял на него глаза. — Чего ждёт?       Руслан пожал плечами. — Что ты сам припрёшься. Типа поговорить. Типа всё не так понял.       Илья сразу заржал. — Да он бы, блять, сдох от счастья, если бы Серый сам к нему пришёл.       Серёжа резко повернул к нему голову. — Завались нахуй. — А что, не так, что ли? — Илья вскинул брови.       Лёха тоже усмехнулся. — Да всё так. После вчерашнего он либо забьётся в угол и будет делать вид, что его тут вообще нет, либо совсем ебанётся.       Серёжа затянулся глубже и ничего не сказал. Он и сам в последние дни всё чаще ловил себя на мысли, что Кир Сергеевич будто уже не живёт ни в школе, ни в кабинете, ни среди людей. Только в своём ожидании. Оно было в его взгляде, в каждом неловком молчании, в сообщениях — сдержанных, осторожных, почти сухих, но всё равно слишком прозрачных. Серёжа видел это давно. Именно поэтому тогда и выставил его из квартиры, не дав ничего объяснить. Именно поэтому почти сразу рассказал друзьям. Потому что держать такое рядом с собой в одиночку было невозможно. — Слушай, — вдруг сказал Илья, глядя на него уже без улыбки, — а давай его добьём.       Серёжа медленно опустил руку с сигаретой. — В смысле? — В прямом. — Ты о чём вообще?       Илья оттолкнулся от стены и подошёл ближе. — Да о том. Все и так уже всё знают. Он спалился на всю школу. После вчерашнего отмыться у него не выйдет. Так хули теперь тянуть? Надо просто посмотреть, насколько у него крыша поехала. — Нахуя? — спросил Серёжа. — Да потому что он всё равно не отстанет, — сразу влез Лёха. — Ты сам это понимаешь.       Руслан кивнул. — Пока всё вот так висит, он будет думать, что ещё можно что-то вырулить. Что ты просто психанул. Что потом вы ещё нормально поговорите. Такие сами не съёбывают.       Серёжа отвёл взгляд. — И чё ты предлагаешь? — Завтра после уроков подходишь к нему и просишь подготовку к ЕГЭ. Нормально, без подъёба. Типа сочинение подтянуть надо. — Он сразу согласится, — сказал Лёха. — Да сто процентов, — ответил Илья. — Он сейчас на всё согласится, что ты скажешь.       Серёжа молчал. План уже складывался в голове слишком отчётливо. Вечер. Чужая квартира. Кир Сергеевич напротив. Его негромкий, осторожный голос. Взгляд, который он будет прятать — и не сможет. Тишина между словами. От одной этой мысли что-то неприятно сжалось под рёбрами. — Дальше что? — спросил он. — Дальше сидишь у него подольше. Не дёргаешься. Ведёшь себя нормально, будто всё окей. Потом под вечер говоришь, что дома пиздец, посрался с родителями. — Лучше с батей, — вставил Лёха. — Да хоть с обоими, — сказал Илья. — Главное, чтоб тебе идти было некуда. Он сам предложит остаться. — А вам это зачем вообще?       Илья пожал плечами. — Я серьёзно. — И я серьёзно. Ты сам видел, какой он. Пусть уже покажет себя до конца. А то щас все поржут, а потом он начнёт ходить с ебальником жертвы, как будто это его тут пожалеть надо.       Руслан кивнул. — Надо, чтоб всё стало окончательно. Без вот этого говна: «может, показалось», «может, не то имел в виду». — И потом, если он реально такой, он не выдержит. Сам спалится. И по роже, и по языку. Ты всё увидишь.       Акумов не отвечал. Смотрел вниз — на мокрый асфальт, на серый пепел у носка кроссовка, на вдавленный в землю окурок. В голове медленно всплывали обрывки переписки с Киром Сергеевичем. Сухие фразы, в которых всё равно чувствовалось что-то лишнее. Ночные вопросы. Осторожные, обходные попытки сказать больше, чем было можно. Его лицо тогда, в подъезде: собранное через боль, растерянное, почти чужое. Такое, будто он и сам уже понимал, до чего дошёл, но остановиться не мог.       Серёжа вспомнил и вчерашний урок. Как Кир Сергеевич стоял у доски с мелом в руке. Как сначала держал голос ровным. Как потом этот голос дрогнул. Как у него дёрнулся рот, когда Лёха почти дословно повторил строчку из ночного сообщения. Как, уходя, он не посмотрел ни на кого. Даже на Серёжу. От этой памяти становилось муторно. Но отвращение мешалось с чем-то ещё — почти стыдным любопытством. Серёже хотелось увидеть, что будет, если остаться с Киром Сергеевичем один на один. Без класса, без хохота. Хотелось проверить, насколько тот и правда слаб. Насколько далеко готов зайти. И это желание было грязным. — Я не знаю, — сказал он наконец. — Да всё ты знаешь, — сразу отрезал Илья. — Просто тебе это не нравится. — Серый, ты сам первый переписку слил.       Фраза ударила точно в солнечное сплетение. Серёжа медленно выдохнул дым и ничего не ответил, потому что возражать было нечем. Да, не он один всё это разнёс. Но начал первым — именно он. — Короче, — сказал Илья, — завтра после уроков идёшь к нему и просишь подготовку. Потом вечером сидишь у него сколько надо. Потом говоришь, что домой не пойдёшь. Всё. — И нам отписываешься, — добавил Лёха. — Не факт. — Серый, блять. — Я сказал: не факт. — Хотя бы отпишись, что дошёл. Дальше уже по ситуации.       Серёжа затушил сигарету о бетон и бросил окурок под ноги. Сердце билось быстрее — слишком отчётливо, слишком громко внутри. Мысль о завтрашнем вечере уже вцепилась в него и не отпускала. От неё было и мерзко, и тревожно. Но «нет» он так и не сказал. — Ладно, — сказал он наконец.       Илья сразу усмехнулся. — Чё «ладно»? — Подойду к нему завтра. — После уроков? — Да. — Вечером?       Серёжа помолчал, глядя мимо него, в тёмный угол между гаражами. — Скорее всего. — Ну всё тогда. — Только без вашей хуйни, — сказал Серёжа. — Никто никуда не лезет, пока я сам не скажу. — О, уже раскомандовался. — Я серьёзно. — Да поняли.       Они ещё немного постояли за гаражами. Докурили, перекинулись парой пустых фраз — про экзамены, про выпускной, про директора, который сегодня два раза носился между этажами. Но разговор уже рассыпался. Главное было сказано. Всё остальное только тянуло время.       Когда Серёжа наконец вышел из-за гаражей, школьный двор почти опустел. На спортивной площадке уже никого не было. В нескольких окнах второго этажа горел свет. У ворот ветер гонял по асфальту смятую бумажку. Майский воздух начал остывать, и от земли поднималась вечерняя сырость. Телефон завибрировал в кармане. Сообщение от Ильи.

Не слейся.

      Серёжа прочитал сообщение, сжал телефон в ладони и тут же убрал его обратно в карман. До дома оставалось совсем немного. Он шёл медленно, не пытаясь отвлечь себя мыслями. В кустах у палисадника раздавалось стрекотание. Из открытого окна на первом этаже доносилась музыка. Где-то во дворе весело смеялись дети.       Мысль о завтрашнем вечере не уходила. Он пытался представить всё просто, почти по шагам. Зайти, сесть, открыть тетрадь, попросить разобрать сочинение, говорить спокойно, смотреть, как Кир Сергеевич будет держаться. Потом вскользь сказать про ссору дома. Этого хватит. Он и сам предложит.       Серёжа слишком хорошо понимал, что идёт туда не только ради друзей и не только ради злого смеха. В нём самом тоже было что-то, что хотело увидеть Кира Сергеевича без свидетелей. Одного. Настоящего. Уже надломленного.       У подъезда он остановился, достал телефон и зачем-то открыл старую переписку с Киром. Короткие сообщения по учёбе. Напоминания. Ответы на вопросы. Потом — длиннее. Позже. Тише по тону. Личнее, хотя ничего прямого там не было. Он пролистал вверх, вниз, потом снова вверх. И закрыл чат. В чёрном экране на секунду отразилось его лицо — усталое, злое, чуть бледное в синеватом свете. Серёжа убрал телефон в карман и вошёл в подъезд. Поднимаясь к себе, он уже знал, что завтра после уроков задержится у кабинета литературы.

***

      После последнего урока Кир Сергеевич ещё какое-то время стоял у стола и перебирал тетради так, словно в этом было хоть что-то важное. Класс уже опустел. Только на полу остались мелкие клочки бумаги, чуть отодвинутый стул у последней парты. За окном медленно густел майский вечер. Он входил в школу мягко, почти незаметно: белые рамы темнели, в стекле проступали отражения ламп, а воздух в кабинете становился неподвижным, тёплым, чуть душным.       Кир переложил одну тетрадь на другую, потом обратно. Он не видел ни строчки. Руки двигались сами по себе, по привычке, пока в голове стояла тяжёлая, вязкая пустота. День тянулся слишком долго. С самого утра в нём копились усталость, стыд и это глухое напряжение, которое не отпускало после срыва на уроке.       Он захлопнул журнал и только тогда заметил, что у двери кто-то стоит. Серёжа. Он не ушёл вместе с остальными. Стоял спокойно, одной рукой держал рюкзак за лямку, другой машинально водил большим пальцем по шву ремня. Лицо у него было почти обычное — без усмешки, без той холодной отстранённости, которую Кир успел научиться замечать в последние дни. И именно это спокойствие выбило его сильнее всего. — Ты… что-то хотел? — спросил Кир.       Серёжа тихо вошёл в кабинет, прикрыв за собой дверь. Но не до конца — оставил узкую щель, из которой тянуло прохладой коридора. — Ага, — сказал он. — Спросить хотел.       Кир кивнул, не зная, куда деть руки. Взял телефон со стола и тут же положил обратно. — Что именно?       Серёжа пожал плечом. — По ЕГЭ. По сочинению.       На несколько секунд Кир просто замер, глядя на него. Слишком многое уже произошло между ними, чтобы такая фраза звучала просто. Теперь любая обычная просьба казалась подозрительной. Любой спокойный тон — ловушкой. И всё же ухватиться было не за что. Просьба оставалась нормальной. — Что именно не получается? — тихо спросил Кир.       Серёжа повёл плечом ещё раз, уже раздражённее. — Да всё как-то криво. Я начинаю писать — и оно сыпется. Аргументы не держатся, по тексту херня выходит, по литературе тоже. Я не понимаю, как это нормально собрать.       Кир слушал, не перебивая. Акумов скользнул взглядом по окну, потом снова посмотрел на него. — Можно отдельно позаниматься? Не здесь. У вас дома. Сегодня.       У Кира внутри что-то сразу сжалось — коротко, больно, будто пальцы стиснули сердце изнутри. Первая мысль была простой и правильной: отказать. Спокойно. Без оправданий. Сказать, что уже поздно, что лучше в школе, днём, в кабинете, при всех. Так будет разумнее. Он открыл рот — и ничего не сказал.       Серёжа ждал. Вечерний свет мягко ложился на его лицо, создавая тонкую полосу. Тени от волос мягко скользили по лбу, придавая его облику загадочность. Рука крепко держала лямку рюкзака, словно он был готов в любой момент сорваться с места. Взгляд его оставался прямым, лишённым мягкости или доброты, но и не содержал враждебности. Это было что-то неопределённое, за что невозможно было зацепиться. — Сегодня? — переспросил Кир, лишь бы хоть что-то сказать. — Ну да, — ответил Серёжа. — Если вам не сложно.       Сложно было всё. Стоять с ним в пустом кабинете. Слышать его голос после всего, что произошло. Делать вид, что этот разговор вообще может быть обычным. Но под всей этой тяжестью жило другое — тёплое, страшное, почти больное чувство. Оно поднялось сразу, как только Серёжа сказал: «У вас дома». Кир опустил глаза на стол. — Хорошо, — выговорил он слишком быстро и сам услышал, как предательски поспешно прозвучало это слово. Он тут же добавил тише: — Если тебе правда нужно по подготовке. — Нужно, — сказал Серёжа. — Я ж не просто так остался.       Кир кивнул. — Тогда… да. У меня есть материалы. Черновики. Несколько текстов. — Нормально.       Они замолчали. Кир потянулся за блокнотом, сунул его в портфель и почти сразу понял, что делает всё слишком торопливо. Молния заела, пальцы не сразу попали в бегунок. Он чувствовал на себе взгляд Серёжи и от этого сбивался ещё сильнее. — Пойдём, — сказал он наконец.       Они вышли из кабинета вместе. В коридоре было почти пусто. Где-то далеко, возле лестницы, переговаривались уборщицы. Из учительской тянуло крепкой заваркой и усталым теплом. На площадке валялась чья-то забытая сменка. Кир шёл чуть впереди и всё время ловил себя на мысли, что надо бы что-нибудь сказать. Хоть что-то. О погоде, о сочинении, об экзамене. Но тишина между ними уже успела налиться такой плотностью, что любое слово казалось лишним.       Он ничего не сказал. На улице после дождя пахло мокрым асфальтом, пылью и молодой листвой. У ворот ещё стояли двое одиннадцатиклассников, но Кир так и не поднял на них глаз. Или поднял и сразу отвёл — он сам уже не понимал.       Они пошли пешком. Дорога заняла минут десять, может, чуть больше. Серёжа шёл рядом спокойно, не спеша. Иногда доставал телефон, смотрел в экран, убирал обратно. Один раз спросил: — Далеко ещё? — Нет, — ответил Кир. — Уже почти пришли.       И снова замолчал.

***

      Ключ в замке повернулся не сразу. Когда дверь наконец открылась, Кир первым шагнул в прихожую и на секунду застыл. Он видел это место каждый день: стул у стены, полку для обуви, тусклую лампу в коридоре. Всё как всегда. И всё же именно сейчас квартира вдруг показалась ему слишком открытой. Слишком личной. Будто с приходом Серёжи каждая вещь здесь стала чем-то уязвимым. — Проходи, — сказал он.       Серёжа разулся молча, поставил кроссовки у стены и огляделся. От этого Кир почувствовал, как к щекам приливает кровь. Он снял пальто, заметил, что домашняя кофта на вешалке висит криво, и машинально поправил её. Движение вышло неловким, жалким. Кир тут же отвернулся. — Идём в комнату. Там стол.       Комната встретила их привычной, аккуратной тишиной, которая обычно успокаивала его по вечерам. Книжный шкаф вдоль стены. Рабочий стол под лампой. Кровать, аккуратно застеленная. Плед на спинке стула добавлял нотку домашнего тепла. На подоконнике стопка книг. Компьютер тихо светился — Кир забыл выключить его утром. Он быстро поставил портфель у стола, сдвинул тетради и освободил место. — Садись.       Серёжа опустился на стул, небрежно прислонив рюкзак к ножке стола. Его взгляд снизу вверх встретился с взглядом Кира. Тот замер на несколько секунд, не зная, как продолжить разговор. Серёжа молчал, не нарушая тишины. Казалось, он ждал, когда Кир сам заполнит эту паузу. Тот провёл ладонью по волосам, словно пытаясь собраться с мыслями. — Я… сейчас сделаю чай. Подожди здесь. Я сейчас.       Серёжа пожал плечами. — Ага.       Кир кивнул и вышел почти поспешно. На кухне он остановился, обеими руками упёрся в край стола и несколько секунд просто стоял, глядя в пустоту. Чайник. Две кружки. Банка с сахаром. Ложка на блюдце. Обычные, простые вещи — и каждая почему-то требовала от него усилия. Он открыл шкаф, достал чай, потом понял, что взял не тот, убрал обратно. Щёлкнул чайником. Открыл холодильник, закрыл, снова открыл. Достал лимон, хотя не был уверен, нужен ли он вообще. Потянулся за печеньем, передумал, потом всё-таки взял пачку.       Звуки кухни казались неестественно громкими. Скрип дверцы. Щелчок кнопки. Звон ложки о край чашки. Кир замечал, как у него дрожат пальцы. Не сильно, но достаточно, чтобы это раздражало. И всё это время он думал только об одном: Серёжа сейчас в его комнате. Один. Среди его книг, его тетрадей, его вещей, его слишком тихой и слишком выверенной жизни, в которой до этого не было места никому постороннему. Он невольно представил, как Серёжа оглядывается. Книжный шкаф. Стол. Кровать. Чайник закипел, а Кир не сразу выключил его.       Тем временем Серёжа и правда не остался сидеть неподвижно. Сначала он посидел немного на стуле, глядя на закрытую дверь. Потом перевёл взгляд на стол. Экран компьютера отливал бледным голубым светом. Там была открыта какая-то страничка в браузере. Серёжа скользнул по ней глазами, фыркнул себе под нос и отвернулся. С кухни доносились тихие, но нервные звуки: стук дверцы, звяканье ложки, шум закипающего чайника. Серёжа усмехнулся. — Да, нормально ты поплыл, — тихо сказал он сам себе.       Он встал и медленно подошёл к книжному шкафу. На полках стояли учебники, русская классика, словари, какие-то толстые тома с потёртыми корешками, рядом — более новые издания. Всё было расставлено ровно, почти по линейке. Он провёл пальцем по одному корешку. Пыли почти не было. — Он их реально что ли читает… — пробормотал Серёжа.       Потом подошёл к столу. Тетради, журналы, ручки, стопка распечаток, проверенные сочинения. На полях — аккуратные красные пометки. Подчёркнутые слова, стрелки, короткие замечания ровным почерком. Всё разложено так, будто у каждой вещи было своё место и своя невидимая граница.       Серёжа посмотрел на компьютер ещё раз. Обычные новости. Он тихо фыркнул и отвернулся. И только тогда заметил кровать. Покрывало лежало слишком аккуратно, подушка была поставлена ровно, почти строго, простыня заправлена без единой складки, будто кроватью давно не пользовались по-настоящему, а только каждый день приводили её в порядок. И только у стены, на самом краю, лежал маленький плюшевый мишка. Серёжа остановился. Секунду, две он просто смотрел на игрушку. Потом коротко хмыкнул. — Да ну нахуй…       Он подошёл ближе и взял мишку в руку. Небольшой, коричневый, старый. Мех местами стёрся, одно ухо слегка примялось. Это была не случайная вещь. Не дешёвая ерунда, забытая на кровати. Игрушка была давно затёрта пальцами, совсем не подходящая к его взрослой, закрытой, болезненно аккуратной жизни. — Учитель литературы, блять, — тихо сказал Серёжа, — и плюшевый мишка.       Он положил игрушку обратно почти так же, как она лежала до этого, но чуть ближе к краю. Потом Серёжа ещё раз обвёл взглядом комнату: шкаф, стол, компьютер, сложенный плед, подоконник, закрытые дверцы гардероба. И только тогда заметил странное. Здесь не было ни одной фотографии. Он нахмурился и посмотрел внимательнее. Стены были пустые. На столе — ничего. На полках — тоже. Ни рамок, ни снимков, ни случайных лиц, ни семейных праздников, ни друзей, ни поездок. Ни прошлого, ни памяти — ничего, кроме книг, тетрадей, рабочих бумаг и вещей, существующих только для быта. — У него вообще никого нет, что ли… — тихо пробормотал Серёжа.       С кухни донёсся звук кипятка. Он постоял ещё немного посреди комнаты, потом вернулся на стул и снова сел. Откинулся назад, вытянул ноги и посмотрел на дверь.       На улице уже темнело. Домой торопиться было некуда. И где-то глубоко внутри, под раздражением, под злостью, под всем остальным, снова шевельнулось то самое тёмное желание, которое появилось ещё вчера у гаражей и с тех пор никуда не исчезало. Не уходить сразу. Остаться. Досмотреть. Не обрывать всё на первом же шаге, а посмотреть, что будет дальше, когда эта странная, тяжёлая игра только начинает раскрываться. Он тихо усмехнулся. — Может, и правда остаться, — пробормотал он.