Домашнее задание: любить

      На кухне Кир как раз разливал кипяток по кружкам. Ему почудилось движение в комнате, и он замер. Струя воды на секунду ушла мимо чашки и обожгла пальцы. Кир дёрнул руку, шепнул что-то едва слышное сквозь зубы и поставил чайник на стол.       Акумов ходил по комнате. Он понимал: это его квартира, его вещи, его право впустить сюда человека или нет. Но это понимание ничего не облегчало. Мысль о том, что Серёжа сейчас смотрит на всё здесь чужими глазами, скользит взглядом по его книгам, столу, постели, вызывала странную смесь стыда и почти невыносимой близости. Это было слишком. Он поставил на поднос две кружки, сахарницу и тарелку с печеньем, которую всё-таки достал. Потом увидел, что руки всё ещё дрожат, и на секунду прислонился бедром к столу. Нужно было просто вернуться, поставить чайник, открыть тетради и говорить только об экзамене. Всё остальное — ни шага дальше. Кир вдохнул глубже, взял поднос и пошёл обратно.       Когда он вошёл в комнату, Серёжа уже сидел на своём месте, словно и не вставал всё это время. Только мишка, лежавший на кровати, теперь расположился чуть ближе к краю. Кир сразу заметил это, но ничего не сказал. Он поставил поднос на стол, и кружки тихо звякнули. Пар медленно поднимался вверх, наполняя комнату терпким ароматом чая. Серёжа перевёл взгляд с напитка на него. — Спасибо, — сказал он. — Пожалуйста.       Кир сел напротив и начал раскладывать тетради, но пальцы всё ещё слушались его плохо. Серёжа не произносил ни слова. Он уже успел всё осмотреть, и старший понял это по его выражению лица. — Я взял несколько вариантов, — сказал он, не поднимая глаз. — И тексты. Можно начать со структуры. С самого простого. — Давайте, — ответил Серёжа. — Смотри. Самая частая ошибка у всех — начинают лить воду. Не мысль, а просто слова подряд. На экзамене это сразу видно.       Младший сидел, обхватив кружку ладонями, и смотрел на него поверх поднимающегося пара. — Ну у меня так и есть, — сказал он. — Начинаю вроде нормально, а потом к середине уже сам не понимаю, что написал. — Просто ты торопишься. Ты мысль не ведёшь. Ты её бросаешь на полпути. Он подвинул к нему лист с планом сочинения. — Вот. Сначала проблема. Потом позиция автора. Потом твоя. Потом аргумент. Не надо пытаться сразу написать красиво. Сначала надо написать ясно. — Красиво я вообще не умею. — Умеешь.       На секунду в комнате стало тихо, а Серёжа прищурился. — Откуда вы знаете?       Кир тут же опустил взгляд в тетрадь. — По работам видно.       Серёжа ничего не ответил. Только отпил чай, задумчиво глядя на старшего. Тот почувствовал этот взгляд на себе. Слова давались всё труднее, сбивчивость не отпускала. Он попытался объяснить структуру, привести примеры, показать, как связывать абзацы, избежать повторов и убрать лишнее. Голос постепенно выравнивался. Так всегда происходило, когда речь заходила о чём-то действительно близком.       Серёжа сначала слушал вполуха, погружённый в свои мысли. Но вскоре втянулся, начал задавать вопросы. Один за другим. Иногда спорил, не соглашался, отстаивая свою точку зрения. — Подождите. А если герой просто мудак? Вот без всякой там травмы и глубины.       Кир едва заметно улыбнулся. — Тогда надо доказать, что он мудак. — Да капец у вас формулировки. — Зато понятные. — То есть в сочинении так и писать? Герой — мудак? — Нет, — сказал Кир уже с чуть большей уверенностью. — В сочинении ты пишешь иначе. Но сначала сам должен понять это именно так.       Акумов фыркнул. — Ладно.       Они просидели так минут сорок. Чай остыл. На столе уже лежали два разобранных варианта, лист с планом и тетрадь Серёжи, исписанная быстрыми строчками. За окном окончательно стемнело. В стекле теперь отражалась только комната: лампа, стол, плечо Серёжи, лицо Кира, слишком бледное под жёлтым светом.       Кир вдруг замолчал посреди объяснения. — Что? — спросил Серёжа. — Ничего. Я сейчас… минуту.       Он встал слишком резко, едва не задел кружку, и отступил от стола. — Я быстро.       Серёжа проводил его взглядом. — Ага.       Кир вышел в коридор, прикрыл за собой дверь и остановился. Сердце колотилось так, будто он не за столом сидел, а бежал куда-то без остановки. В комнате было жарко. Или это его самого бросало в жар. Он провёл ладонью по лицу, понял, что пальцы всё ещё дрожат, и сжал их в кулак. Надо было просто успокоиться. Просто взять себя в руки. Вернуться и продолжить, как будто ничего не происходит.       Он вошёл в ванную, умылся ледяной водой, долго стоял, пристально глядя в зеркало. Затем снял рубашку. Галстук он ещё в школе стянул и сунул в портфель, но теперь и сама рубашка показалась ему невыносимой. Он надел домашнюю футболку. Потом замер, глядя на своё отражение. За день волосы успели растрепаться. Обычно он убирал их назад, чтобы не лезли в лицо, а сейчас машинально снял резинку. Тёмные пряди рассыпались по плечам, коснулись шеи и висков, и из-за этого лицо вдруг изменилось — стало мягче, открытее, почти моложе. Он стоял ещё несколько секунд, будто сам не узнавал себя в зеркале. Потом выдохнул и пошёл обратно.       Когда Курсед вошёл в комнату, Серёжа сразу поднял голову. На секунду он даже не скрыл удивления. — Ого. А вы дома, оказывается, другой человек, — сказал Серёжа. — Я уже думал, эта рубашка у вас к телу приросла. — Что? — старший замер у двери. — Ничего, — Акумов отвёл взгляд, но в голосе уже скользнула какая-то странная усмешка. — Просто… непривычно.       Несколько секунд младший смотрел на него слишком открыто. На распущенные волосы, на домашнюю футболку, на то, как Кир пытается снова разложить листы, будто с ними что-то случилось за эти две минуты. — Продолжим? — тихо спросил Кир. — Давайте.       Они снова склонились над тетрадью. Курседов объяснял, как лучше вводить аргумент, как не путать тему и проблему, где сделать переход мягче. Серёжа писал, иногда останавливался, спрашивал. Всё будто вернулось в норму. Почти. Почти — потому что Кир сидел слишком близко. Сначала Серёжа решил, что ему кажется. Просто тесный стол, просто они оба наклонились к одной тетради. Но потом кареглазый, не замечая этого, мягко положил ладонь ему между лопаток. — Вот здесь, — сказал он. — Смотри.       Ладонь задержалась на секунду дольше, чем надо. Серёжа напрягся, но ничего не сказал. Через пару минут Кир наклонился снова, и его пальцы скользнули по Серёжиной руке, когда он забирал ручку. — Дай сюда, я покажу.       Потом, когда Акумов откинулся на спинку стула и вытянул ноги, Кир продолжил что-то объяснять. Его рука, будто случайно, коснулась колена Серёжи. Лёгкое прикосновение, почти незаметное. Но в тот же миг Кир убрал руку, словно испугавшись.       Шатен молчал ещё с минуту. Курсед, кажется, правда ничего не замечал. Или делал вид, что не замечает. Он говорил о сочинении, смотрел в тетрадь, потом вдруг потянулся и, убирая Серёже волосы со лба, тихо сказал: — Тебе мешает. Дать резинку?       Серёжа резко отодвинулся, и стул коротко скрипнул по паркету. Кир поднял глаза, встречая его взгляд. — Что?.. — Зачем вы это делаете? — Зеленоглазый смотрел на него в упор. — Что именно? — Кир будто не сразу понял. — Не надо вот этого, — сказал Серёжа уже жёстче. — Вы понимаете, о чём я.       У старшего медленно изменилось лицо. — Серёж… — Нет, серьёзно. Нахуя вы меня всё время трогаете?       Кареглазый сидел неподвижно, с ручкой в пальцах, и только по тому, как сжалась его челюсть, было видно, что он услышал каждое слово. — Я… не хотел тебя задеть, — сказал он наконец. — Да не в этом дело. — Тогда в чём?       Серёжа нервно усмехнулся. — Вы реально не понимаете?       Кир отвёл взгляд. — Понимаю. — Тогда зачем?       Он молчал. Серёжа ждал. Потом откинулся на спинку стула и, не спуская с него глаз, сказал уже тише: — У вас вообще друзья есть? — Что? — Друзья, говорю. Есть у вас кто-нибудь вообще? — Почему ты спрашиваешь? — Потому что у вас в квартире ни одной фотки. Ничего. Вообще нихуя. Как будто тут только вы и ваши книжки живёте.       Курсед отвёл глаза к столу. — Ясно. — Что ясно? — Ничего. — Нет, не нихуя не ничего, — Серёжа подался вперёд. — Я вас спрашиваю. — Зачем? — Да потому что я не понимаю вас вообще! — резко сказал Серёжа. — В школе вы один, тут вы другой, переписка эта ебаная, потом вот это всё… Вы то молчите, то смотрите так, будто сейчас сдохнете. То трогаете меня, как…       Он осёкся. — Как кто? — спросил он тихо.       Серёжа сжал зубы. — Да вы сами знаете, как.       Ещё несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Потом Кир очень медленно положил ручку на стол. — Друзей у меня нет, — сказал он. — И давно? — Всегда, — Кир сухо усмехнулся.       Серёжа нахмурился. — Так не бывает. — Бывает. — Да ладно вам. — Бывает, — повторил Кир уже тише. — Иногда так бывает.       Шатен не отвёл взгляд. — И семьи тоже нет?       После этих слов что-то едва уловимо дрогнуло в лице старшего. Серёжа заметил это едва заметное изменение. — Нет, — ответил он. — Семьи тоже нет. — Совсем?       Кир сначала будто хотел сказать что-то короткое, оборвать разговор, вернуть всё обратно к тетрадям, к экзамену, к нормальности. Но вместо этого вдруг спросил: — Тебе обязательно это знать?       Акумов пожал плечом. — Не знаю. Просто… вы странный. — Я знаю. — Нет, не в этом смысле. Не то что странный… — зеленоглазый запнулся и выругался себе под нос. — Блять. Вы просто как будто всё время один. Прям совсем.       Курсед опустил голову и замолчал. Сначала Серёже показалось, что он просто не хочет отвечать. Но потом заметил, как у него едва заметно дрогнули плечи. — Кир Сергеевич?..       Тот сидел, глядя в стол, а потом вдруг заговорил. — Мама читала мне Чехова перед сном, — сказал он, не поднимая головы. — Мне было лет семь, может, восемь. Я тогда почти ничего не понимал. Просто слушал голос. Мне нравилось, как она читала… спокойно.       Серёжа замер, слушая, как старший говорил медленно, с паузами, словно каждое слово приходилось вытаскивать. — А отец приходил поздно. От него пахло улицей, холодом, сигаретами. Он всегда думал, что я сплю. Но я ждал, когда он вернётся. Он поднимал меня на руки, даже когда я уже был слишком большой для этого… — Кир коротко вдохнул. — Потом они умерли. Оба. В одну ночь. Авария. — Мне было девять, — продолжал Кир. — Я не сразу понял. Меня просто разбудили чужие люди. Свет в глаза. Коридор. Чья-то рука на плече. Потом морг. Потом какие-то родственники, которых я никогда не видел. Потом детский дом. — И никто… — он сглотнул и криво усмехнулся, будто сам не верил, что говорит это вслух. — Никто меня там не ждал. Вообще. Не было такого, что кто-то ищет, зовёт, переживает: где он, почему не пришёл. Ничего. Я довольно быстро понял: если я просто исчезну, ну… заметят не сразу. А может, и вообще не заметят. Меня не то чтобы били. Не так, чтобы потом всю жизнь рассказывать: вот, меня избивали. Нет. Просто… — он выдохнул. — Просто я никому не был интересен. Меня как будто поставили в угол комнаты и забыли. Я был рядом, ходил, ел, спал, учился, а по ощущениям — меня там не было.       Он сжал пальцы на краю стола. — Я всё время молчал. Реально всё время. До такого доходило, что я потом сам дёргался от собственного голоса, когда вдруг приходилось что-то сказать. Сидел один. Ел один. Уроки делал один. Как ебучая игрушка, которую просто поставили в угол и забыли. И только в библиотеке было… не знаю… терпимо. И я, идиот, правда думал, что если стану учителем, всё будет по-другому. Что это что-то исправит. Что если я буду спокойным, правильным, терпеливым, не злым, не таким, как многие взрослые были со мной, то меня за это хоть кто-то выберет. Не потому что должен. Не потому что удобно. Просто потому что захочет. Как человека. Понимаешь? Я всерьёз в это верил. Взрослый уже почти был, а верил в такую хуйню, как последний дебил. Мне казалось, если я буду достаточно хорошим, достаточно удобным, достаточно осторожным, если не буду давить, не буду срываться, не буду лишним разом пугать, то хоть один человек однажды посмотрит на меня и подумает: вот он. Я хочу к нему. Я хочу, чтобы он был рядом. Хоть один. Один, блять. А по факту я просто всю жизнь пытался заслужить то, что другим достаётся вообще без усилия. Просто так. Потому что они живые, нормальные, нужные. А я всё время как будто был какой-то бракованный кусок человека, который надеялся, что если будет вести себя тихо и правильно, его за это не выкинут совсем.       Голос его сорвался на последнем слове. Он быстро отвернулся, будто хотел спрятать лицо, но было поздно. Серёжа уже видел, как у него дрожат губы. — В университете тоже нихуя не вышло, — сказал Кир, и голос у него стал другим: глухим, будто он уже не рассказывал, а вытаскивал из себя что-то стыдное, давно сгнившее внутри. — Там опять всё прошло мимо меня. Компании, смех, какие-то вписки, вечера, переписки до ночи, свои шутки, свои планы, свои люди… А я всё так же сидел где-то сбоку. Отличник, блять. Хороший студент. Удобный такой кусок мебели: конспект дать, подсказать, прикрыть, если кто-то не готов. Пока от тебя есть польза — ты вроде как нужен. Пара закончилась — и всё. Пошёл нахуй. Никто не зовёт. Никто не пишет. Никто даже не вспоминает, пока ты опять не понадобишься. Я тогда всё время врал себе: ничего, потом. Потом будет школа. Потом начнётся нормальная жизнь. Потом я наконец стану кем-то, на кого смотрят не как на удобного тихого долбоёба, а как на человека. Думал: вот ещё чуть-чуть — и всё сдвинется. А по факту я просто тащил себя дальше, как последний идиот, потому что без этого «потом» вообще непонятно было, нахуй вставать по утрам. — У меня вообще никогда никого не было. Вообще. Ни девушки. Ни… никого. Я даже за руку ни с кем не держался. Ни разу. Ни одного человека не целовал. И меня тоже никто. Это же ебаный стыд. Мне тридцать два года. Тридцать два. У моих ровесников уже семьи, дети в садик ходят, у кого-то второй ребёнок рождается, ипотека, кто-то разводится уже успевает, снова сходится, любовницы, нормальная живая жизнь, трахается с кем хочет, просыпается не один. А я… А я как был один, так и остался. Как будто во мне с самого начала чего-то не хватало. Я всё это время просто торчал снаружи. Как идиот за стеклом. Смотрел, как у других это есть. Близость, любовь, секс, просто чьё-то тепло рядом. Не потому что мне этого не хотелось. Хотелось. Ещё как…       Кир не договорил. Пальцы дрогнули, он прижал ладонь ко рту и отвернулся. — Господи…       Акумов впервые не знал, что сказать, глядя на Кира, который сидел перед ним, не пытаясь держаться, и быстро, почти беззвучно, вытирал тыльной стороной ладони слёзы, размазывая их по щекам. — Извини-… — начал он и не смог договорить.       Голос сломался совсем, и он резко наклонился вперёд, будто его придавило сверху, закрыв лицо обеими руками; плечи затряслись, первый всхлип вышел коротким и задавленным, второй — открытым, рваным и почти болезненным.       Серёжа в недоумении уставился на него, ожидая чего угодно, кроме этого.       Кир плакал страшно. Не аккуратно, не тихо. Его реально трясло. Как будто внутри сорвало всё сразу, и теперь это нельзя было ни удержать, ни остановить. — Блять… — выдохнул Серёжа почти шёпотом.       Кир, кажется, вообще уже его не слышал. Он пытался вдохнуть и не мог, слёзы текли без остановки, плечи ходили ходуном. Потом он вдруг, будто совсем потеряв опору, опустился ниже и уткнулся лбом Серёже в колени.       Акума дёрнулся. — Кир Сергеевич…       Серёжа неловко поднял руку и положил её на плечо, увидев, как тот сильнее сжался, обеими руками вцепившись в ткань штанов, и разрыдался хрипло, стыдно, по-настоящему, отчего внутри у него всё похолодело. — Эй… вы чего… ну… бля, тихо…       Кир всхлипнул так, будто задыхался. — Прости… прости… я не хотел… я не должен был… господи… — Да перестаньте, — сказал Серёжа, уже сам не понимая, кому это говорит — ему или себе. — Всё, всё, хватит… спокойно… слышите?       Он гладил его по спине короткими неуверенными движениями, словно пытался успокоить чужую собаку, которая вот-вот сорвётся с цепи. Потом, пока кареглазый, уткнувшись ему в колени, продолжал тяжело рыдать, зеленоглазый очень медленно достал телефон. Сердце колотилось. Он быстро открыл чат с Ильёй.

Он сейчас у меня на коленях рыдает.

Ебать.

Ты гонишь? Сделай с ним что-нибудь.       Серёжа сглотнул, посмотрел вниз на дрожащие плечи Кира, растрёпанные волосы, которые касались его ног, и судорожно сжатую руку, всё ещё держащую край ткани, и вместо ответа нажал запись голосового сообщения. Поднёс телефон ближе. Совсем на пару секунд. Ничего не сказал. В тишине комнаты отчётливо записалось чужое, сломанное дыхание, глухие всхлипы и один сдавленный звук, похожий на «пожалуйста».       Серёжа быстро остановил запись, отправил её и убрал телефон обратно. Ему стало мерзко. От себя. От ситуации. От того, что он вообще это сделал. Но поздно. Кир всё ещё плакал. Уже слабее, но его всё равно потряхивало. — Всё, — тихо сказал Серёжа. — Всё, хватит. Ну хватит уже… слышите? Я никуда не ушёл. Я здесь.       Эти слова подействовали, хотя и не сразу. Кир начал понемногу выравнивать дыхание. Всё ещё вздрагивал, всё ещё не поднимал головы, но рыдания стали реже. Он сидел так ещё какое-то время, уткнувшись в Серёжины колени, пока наконец не заставил себя отстраниться.       Он сел обратно на стул и тут же отвернулся, закрыв лицо ладонью. — Прости, — сказал он глухо. — Забудь. Пожалуйста. Просто забудь.       Акумов увидел его красные глаза, мокрые щёки и дрожащий рот, резко отвёл взгляд и почувствовал, как в комнате повисла такая тишина, словно здесь только что кто-то умер. — Ты, наверное… хочешь уйти, — проговорил он хрипло.       Серёжа молчал. Кир с трудом сглотнул и заставил себя продолжить: — Это нормально. Я понимаю. Уже поздно. И после всего этого… Я бы на твоём месте ушёл.       Зеленоглазый посмотрел на него. Вот сейчас можно было встать. Надеть кроссовки. Сказать что угодно. Спасибо за подготовку. Мне пора. Завтра рано вставать. Любую хрень. Но вместо этого он вспомнил гаражи. Илью. Сообщение. То, как сам ещё днём представлял этот вечер до мелочей. И сказал совсем другое: — Мне, вообще-то, некуда особо идти.       Кир медленно поднял глаза. — В смысле?       Серёжа отвёл взгляд к окну. — С отцом посрался. Жёстко. Ещё до школы. Сегодня добили друг друга окончательно. Я если сейчас домой приду, там опять начнётся.       Кир смотрел на него так, будто не до конца верил тому, что слышит. — Из-за чего? — спросил он осторожно. — Да какая разница? — Серёжа пожал плечами. — Из-за всего сразу. Он в последнее время ебанутый какой-то. Доебаться может до чего угодно. — Ты… можешь остаться здесь, — сказал он очень тихо. — Если хочешь. Только если хочешь. Я на кухне или… могу на полу, неважно. Просто чтобы тебе не идти сейчас. — Серьёзно? — Да. — А вам нормально будет?       Кир отвёл взгляд. — Мне уже всё равно не уснуть.       Акума помолчал, потом кивнул. — Ладно. — Ладно — это… — Останусь, — сказал Акумов. — На ночь.       Кир несколько секунд не отвечал. — Хорошо, — выговорил он наконец. — Я… тогда постелю тебе. — Да не суетитесь вы так. — Нет, всё нормально.       Серёжа молча наблюдал, как тот встал, всё ещё слабый и с опухшими глазами. На столе лежала раскрытая тетрадь с недописанным планом сочинения. Чай давно остыл. Компьютер всё так же холодно светился в углу. На кровати у стены лежал старый мишка. А в Серёжином кармане уже было отправленное друзьям голосовое, где слышно, как взрослый мужик, учитель литературы, уткнувшись ему в колени, рыдает так, будто внутри него не осталось ничего целого.       Курсед достал из шкафа чистое постельное бельё, долго и неловко возился с ним, хотя кровать и так была уже застелена. Потом снял покрывало, поправил простыню, взбил подушку. Глаза у него всё ещё были красные, веки припухшие, голос сел после слёз. Он старался не смотреть на шатена слишком долго. — Ложись здесь, — сказал он тихо. — Я… я на кухне лягу. Там диван раскладывается.       Серёжа стоял у стола, сунув руки в карманы, и смотрел, как он поправляет одеяло. — Да я могу и на диване. — Нет, — слишком быстро ответил Кир. Потом уже тише добавил: — Не надо. Тебе завтра рано вставать. Здесь удобнее.       Акумов хмыкнул, но спорить не стал. — Как скажете.       Кареглазый кивнул и отошёл от кровати. Несколько секунд в комнате висела странная, натянутая пауза. Потом он спросил, так и не поднимая глаз: — Тебе что-нибудь ещё нужно? — Да нет. — Воды? — Нет. — Может… ещё чай? — Да успокойтесь вы уже. Всё нормально.       Он ушёл на кухню, и через несколько минут оттуда донёсся сухой щелчок старого дивана. Потом — звук убранной кружки, тихий плеск воды в раковине, шаги, которые на секунду приблизились к двери комнаты и снова стихли.       Серёжа остался один. Он медленно сел на кровать. Матрас действительно оказался удобным. Не новым, не слишком мягким, но таким, в который тело сразу уходит с облегчением. Простыня была прохладная, чистая, чуть пахнущая порошком. Мягкая подушка. Всё в этой комнате было слишком идеальным. Не как у него дома, где вещи валялись где попало, а за кроватью был целый склад фантиков.       Серёжа провёл ладонью по покрывалу, улёгся поверх одеяла, закинул руки за голову и несколько секунд смотрел на игрушку. — Пиздец, — тихо сказал он в пустоту.       Потом достал телефон, где сообщений было слишком много. Илья: Ну че? Ты живой там? Он че, реально рыдал? Лёха: Сууука, ответь. Ты записал? Руслан: Не тупи, отпишись       Зеленоглазый открыл чат и быстро написал:

Живой

Остался у него

      Ответ прилетел почти сразу. Илья: ЧЕЕЕГО БЛЯТЬ? Лёха: Ахуеть Он сам предложил?       Шатен смотрел на экран несколько секунд, потом напечатал:

Да

Сказал «Оставайся»

Сам на кухне лёг

Илья: Я ж говорил Ебать его понесло Лёха: Скинь фотку Руслан: Ты там аккуратнее только

Потом

Мне сейчас не до вас

Не слейся только теперь. Ты уже почти до конца дошел.       Акума заблокировал телефон и бросил его рядом. Потом через полминуты снова взял. Открыл чат. Перечитал последние сообщения. Хотел уже ответить что-нибудь злое, но вместо этого просто выключил звук и кинул телефон на подушку. На кухне было тихо. Серёжа перевернулся на бок, лицом к стене, и закрыл глаза. Но сон не шёл. В голове ещё звенело всё, что было вечером: гаражи, дорога, пустые стены, мишка, этот ебаный разговор, чужие слёзы, трясущиеся плечи, голосовое в чат. От воспоминания о том, как Кир уткнулся ему в колени и рыдал, опять стало муторно. Он резко открыл глаза. — Да, блять, — выдохнул он шёпотом.       Потом всё-таки стянул с себя кофту, бросил на стул и лёг уже нормально под одеяло. Кровать приняла его сразу.

***

      На кухне Кир тоже не спал. Он лежал на узком диване, спиной к стене, и смотрел в темноту, где едва вырисовывался край шкафа и белела занавеска. Подушка была неудобной. Пружины давили в бок. Но дело было не в диване. Он просто не мог уснуть. Стоило закрыть глаза, и всё начиналось заново. Собственный голос — сорванный, чужой, жалкий. Слёзы. Всхлипы. То, как его трясло. Как он, взрослый человек, сидел у мальчишки в ногах и не мог остановиться. От одного воспоминания хотелось провалиться сквозь пол. Исчезнуть. Стереть этот вечер совсем. И при этом где-то под стыдом, под ужасом, под отвращением к себе жило другое чувство. Серёжа остался. Не ушёл после всего. Не выдернул ногу. Не оттолкнул его. Не хлопнул дверью. Остался здесь, в его квартире, в его комнате, сейчас спал в его кровати.       Он перевернулся на другой бок. Потом обратно. Сжал пальцами край одеяла. Попробовал считать вдохи. Прислушаться к шуму трубы. К редкому скрипу дома. К шагам где-то этажом выше. Ничего не помогало. Ночь медленно текла мимо него.       Он не знал, сколько прошло времени, когда наконец сел на диване и провёл ладонью по лицу. На кухне было холоднее, чем в комнате. Пол под ногами оказался ледяным. Кир встал очень осторожно, чтобы ничего не скрипнуло, и замер посреди темноты, будто сам не до конца понимал, что делает. Потом всё-таки пошёл к двери. Щель света из коридора давно исчезла — Серёжа, видимо, сам выключил. Комната тонула в синеватой предутренней темноте. Из окна падал слабый свет фонаря, и этого хватало, чтобы увидеть кровать.       Серёжа спал на боку, лицом к стене. Одеяло сбилось почти до пояса. Одна рука была под подушкой, другая лежала поверх простыни. Волосы растрепались. Дыхание было ровным, глубоким. Во сне он выглядел еще милее. Кир остановился у кровати и несколько секунд просто смотрел. Потом тихо снял со стула плед. Он осторожно накрыл Серёжу — сначала спину, потом плечо, потом подтянул край пледа выше, к шее, чтобы не мёрз. Пальцы случайно задели волосы у виска, и Кир тут же отдёрнул руку. Шатен не проснулся. Только что-то едва слышно выдохнул во сне и плотнее уткнулся в подушку.       Кир стоял над ним, не двигаясь. Ему надо было уйти. Сразу. Вернуться на кухню, лечь на этот чёртов диван и дождаться утра. Но он не уходил. Слишком тихо было в комнате. Слишком спокойно. И слишком невыносимо пусто становилось от одной мысли, что сейчас он опять выйдет отсюда в холодную кухню, ляжет один и будет до рассвета смотреть в темноту.       Он медленно сел на край кровати. Матрас чуть прогнулся. Серёжа во сне не проснулся, только едва заметно повёл плечом. Кир задержал дыхание. Ничего. Тогда он очень осторожно, как будто делал что-то невозможное, лёг поверх одеяла рядом. Не вплотную. Даже не близко. На самом краю, так, что половина тела почти не лежала, а удерживалась напряжением. Между ними оставалось место — небольшое, но достаточное, чтобы можно было убедить себя: он не нарушает ничего. Просто… так легче. Просто на несколько минут. Он лежал, глядя в потолок, и слышал рядом чужое дыхание.       Он боялся даже повернуть голову. Боялся шевельнуться. Боялся, что Серёжа откроет глаза, увидит его рядом — и всё мгновенно станет грязным, окончательным, непоправимым. Но Серёжа спал. А Кир впервые за очень долгое время чувствовал рядом не пустоту. Под это ровное, тёплое дыхание он сам не заметил, как начал проваливаться в сон с остатками стыда, с болью в груди, с опухшими от слёз глазами.

***

      Когда он проснулся, в комнате уже был серый утренний свет. Сначала он не понял, где находится. Потом почувствовал под щекой край собственной подушки, жёсткий шов наволочки, запах чистого белья — и резко открыл глаза. Рядом никого не было. Кровать была пуста. Плед лежал сбитый комом ближе к стене. Подушка с той стороны ещё хранила вмятину, но уже остывшую. На стуле не было Серёжиной кофты. У ножки стола не стоял рюкзак. — Серёж?..       Он встал и босиком вышел в коридор. В прихожей тоже было пусто. Кроссовок у стены не было. Дверь была закрыта. На кухне — никого. Только сложенный диван, кружка в раковине и серое утро за окном.       Кир медленно остановился посреди квартиры. Внутри что-то оборвалось так тихо, что сначала он даже не понял этого. Просто вдруг стало холодно. Очень. Он вернулся в комнату, сел на край кровати и посмотрел на смятое одеяло. Акума ушёл, пока он спал. Не разбудил. Ничего не сказал. Просто ушёл.