Сожаление. Пропажа. Траур. Борода

Луч солнца, пробившийся сквозь высокое стрельчатое окно тронного зала, упал прямо на лицо Торина. Он сидел на троне, слушая доклад о поставках меди из Железных Холмов, но не слышал ни слова. Солнечный свет казался ему назойливым, чужим. Он собирался отвернуться, как вдруг в дальнем конце зала возникла суета. Дверь распахнулась, и внутрь буквально ворвался Двалин, запыхавшийся, с лицом, на котором смешались невероятные эмоции: шок, растерянность и какая-то дикая, неправдоподобная надежда. Он, не обращая внимания на этикет, почти бегом преодолел длинный зал и, склонившись к трону, что-то быстро, отрывисто зашептал на ухо Балину. Лицо старого советника побелело, потом покраснело. Он схватил Двалина за руку, переспросил что-то, получил кивок, и тогда его взгляд устремился на Торина. — Торин, — голос Балина дрожал. — Ты должен спуститься. К Главным вратам. Сейчас же. — Что случилось? — голос Торина прозвучал глухо и равнодушно. Что ещё могло случиться? Налёт драконов? Война? Балин сделал шаг вперёд, и его глаза, старые и мудрые, были полны слёз. Но на этот раз не от горя. — Оин... Оин только что от стражей... передал Глоину, а тот мне... — он запнулся, глотая воздух. — У Врат. Его встречают. Наш... Наш взломщик. Бильбо. Бильбо Бэггинс вернулся. Мир остановился. Звук, свет, время — всё спрессовалось в одну точку, в одно слово: «вернулся». Торин вскочил с трона. Его тело, ещё секунду назад казавшееся деревянным, отозвалось взрывом давно забытой силы, адреналина, такого острого, что перехватило дыхание. Он не побежал — он полетел, снося с пути всё и всех, не слыша возгласов, не видя ничего кроме темного туннеля, ведущего к свету, к Вратам. Он мчался по коридорам, сбегал по лестницам, его сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди и первым увидеть того, кого оно так долго оплакивало. И вот он, солнечный свет, ослепительный после полумрака залов, свежий ветер с Долгого озера, и толпа гномов у открытых Главных врат. Они расступились перед бешеным натиском своего короля. И он увидел. На каменной мостовой, чуть прислонившись к тумбе, стояла небольшая, хорошо знакомая фигура в поношенном, но чистом сюртуке. Солнце играло в его каштановых кудрях. Он что-то смущённо говорил окружившим его гномам, размахивая руками в своей старой манере, и на его лице была та самая, немного растерянная, невероятно добрая и тёплая улыбка. Время снова обрело нормальный ход, но теперь оно текло, сияя и переливаясь, как горный ручей. Торин замер на мгновение, боясь, что это мираж, что он спит. Но нет. Это был он. Живой. Целый. Его. — Бильбо, — вырвалось у Торина хрипло, и это было не имя, а молитва, и крик, и самый сокровенный вздох. Хоббит обернулся. Его глаза — те самые, тёплые и ясные — расширились от изумления. Он, казалось, не узнавал. Или узнавал, но не мог поверить. Он видел перед собой гнома, но не того гордого, бородатого Торина, которого помнил. Перед ним стоял измождённый, страдальчески худой воин с обритым наголо подбородком и горящими безумным светом глазами. В этих глазах плескалось столько боли, столько лет отчаяния и столько внезапно вспыхнувшей, ослепительной надежды, что у Бильбо перехватило дыхание. — Торин? — тихо произнёс он, и в его голосе прозвучала неподдельная тревога. — Боже правый... Что с тобой? Что... Он не успел договорить. Торин преодолел оставшиеся шаги одним прыжком и сжал хоббита в объятиях так, как будто хотел вдавить его в себя, сделать частью своей плоти, чтобы больше никогда не потерять. Он дрожал всем телом, крупная, мучительная дрожь, и в его рыданиях, грубых и сдавленных, вырывались наружу два года отчаяния. — Бильбо... Бильбо... Прости... Прости меня... Я... я думал... — он не мог говорить связно, его слова тонули в рыданиях, в прижатом к его груди курчавом хоббичьем темени. Бильбо сначала остолбенел, потом его руки медленно, неуверенно обняли гнома в ответ. Он чувствовал, как кости Торина выпирают сквозь одежду, как бьётся его сердце, бешено, как у раненого зверя. — Тихо, тихо, — забормотал он, сам не понимая, что говорит, гладя гнома по спине. — Я здесь. Я жив. Торин, успокойся... всё хорошо... Но Торин не отпускал. Отстранившись лишь настолько, чтобы увидеть его лицо, он взял Бильбо за щёки, грубые пальцы гнома нежно прикасались к его коже. — Слушай меня, — прошептал Торин, и его голос, наконец, обрёл твёрдость, сталь, но и нежность, которую Бильбо никогда от него не слышал. — Я был слеп. Я был безумен от золота и гордыни. Я отверг самое большое сокровище, что когда-либо находил. И с тех пор, как ты исчез, я умираю. Каждый день. Я умер бы совсем, если бы не весть о тебе сегодня. Он опустился на одно колено, прямо на каменную мостовую, на глазах у всего своего народа, у друзей, у всего мира. Он взял руку Бильбо, такую маленькую в его ладони, и прижал её к своему лбу, а потом к губам. — Бильбо Бэггинс. Мой взломщик. Мое сокровище. Моя... любовь. Простишь ли ты гнома, который был столь глуп и жесток? Согласишься ли остаться? Не как друг, не как советник... а как супруг. Как мой консорт. Как моё сердце, которое бьётся только для тебя. Я отдаю тебе всё, что имею, и всё, что есть я. Я умоляю тебя. Тишина, воцарившаяся вокруг, была оглушительной. Бильбо смотрел на него, полностью ошеломлённый. Его ум лихорадочно работал, пытаясь осмыслить этот водопад слов, эту бездну эмоции в глазах Торина. Он собирался вернуться, попрощаться, уехать в тихий Шир, зализывать старые раны... А ему это. Предложение руки и сердца. От короля под Горой. От того, кого он считал навсегда потерянным другом. Он открыл рот, чтобы сказать что-то, но он и сам не знал что. Возможно, «всивнь быстрее», или «о чём ты вообще», или «это невозможно». Но слова застряли в горле. Потому что он смотрел в эти глаза. Глаза, измученные тоской, полные слёз и такой искренней, безудержной, почти испуганной надежды, что всё в Бильбо перевернулось. Он видел не короля, не вождя. Он видел того гнома, что пел под звёздами у одинокой горы. Того, чью жизнь он спас, а потом чуть не потерял. Того, кого он... любил. Да. Любил всё это время, даже не смея признаться в этом самому себе. И страх, и сомнения, и все разумные доводы разбились о простую, ясную истину: он не хочет уезжать. Его дом не в Шире. Его дом здесь, в этих неуклюжих, верных объятиях. Слёзы, которые он сдерживал с момента возвращения, наконец хлынули. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Потом кивнул ещё раз, уже увереннее, и сквозь рыдающую улыбку прошептал: — Да... Да, Торин. Конечно, да. Прощаю. Остаюсь. Всегда. Радостный рёв, вырвавшийся из груди Торина, был похож на рык счастливого льва. Он вскочил на ноги и снова привлёк Бильбо к себе, и на этот время их губы встретились в поцелуе. Неловком, солёном от слёз, но самом настоящем и исцеляющем. Вокруг них разразилась буря ликования — гномы кричали, смеялись, колотили друг друга по спинам, а звон их голосов эхом разносился под каменными сводами Врат. Когда они наконец оторвались друг от друга, Бильбо, всё ещё держась за лицо Торина, с ужасом и нежностью провёл пальцами по щетинистым, шрамам на его щеках. — Торин... твоя борода... — прошептал он. — Что... что случилось с твоей бородой? Торин прикрыл глаза, прижав ладонь Бильбо к своей щеке. — Траур, — тихо сказал он. — По тебе. По нашей несостоявшейся жизни. Я думал, что потерял тебя навсегда. И это было похоже на смерть. Хуже смерти. Сердце Бильбо сжалось от острой боли. Он видел теперь всю глубину отчаяния, в котором жил гном все эти два года. — Ох, Торин... — он обнял его снова, чувствуя, как хочет защитить этого сильного, раненого духом воина от всего мира. — Я здесь. И я никуда не денусь. Никогда. Позже, в тишине королевских покоев, за чашкой чая, который наконец-то снова был сварён по-хоббичьи — крепко и с лишней ложкой сахара — Бильбо рассказал свою историю. Про падение, про сломанные ноги, про рану в боку, про эльфов в лесу, про долгий сон и потерянную память. Торин слушал, не прерывая, сжимая его руку так крепко, будто боялся, что он снова растворится в воздухе. — ...и когда я всё вспомнил, я почти бежал сюда, — закончил Бильбо, глядя на их сплетённые пальцы. — Я думал... ну, знаешь, что думал. Что ты всё ещё зол. Что я здесь лишний. Что нам остаётся лишь вежливо попрощаться. Я и представить не мог... — Я тоже не мог представить, что найду в себе смелость сказать тебе правду, — перебил его Торин. — Но потеряв тебя... это научило меня только одному: бояться нужно не ошибок, а молчания. Не риска, а бездействия. Я предпочту быть отвергнутым, но сказать, чем снова нести в груди эту пустоту. Они сидели молча, и это молчание было тёплым, уютным, полным понимания.