Сожаление. Пропажа. Траур. Борода

Время в дни выздоровления Торина текло странно: то растягиваясь в липкую, мучительную вечность бессонных ночей, то сжимаясь в мгновение, когда он механически выполнял свои первые королевские обязанности. Он встал с постели раньше, чем следовало, отмахнувшись от всех предостережений Оина. Боль в теле была ничто по сравнению с болью внутри, и он почти надеялся, что физические страдания заглушат душевные. Но нет. Он ходил по ещё пахнущему дымом и кровью полю боя, опираясь на дубовый посох. Его свита тревожно перешёптывалась сзади, но он не обращал внимания. Его глаза искали не среди павших, а среди пустоты. Он надеялся увидеть маленькую, суетливую фигурку, которая выскочит из-за камня, отряхнёт сюртук и скажет что-нибудь забавное и неуместное. Но из-за камней выглядывали лишь вороны. Королевство под Горой оживало. Стук молотов, звон кирок, оживлённые голоса в высоких залах, всё это гремело, кипело и сверкало вокруг. Но Торин Дубощит шёл сквозь это возрождение, как сквозь густой туман. Он отдавал приказы, вершил суд, принимал послов. Он был мудр, справедлив и непреклонен. И абсолютно пуст. Он плохо спал. Вернее, почти не спал. Стоило закрыть глаза, как перед ним вставал обрыв, и маленькая, хрупкая фигурка летела в бездну, а он, Торин, стоял наверху, протянув руку, но не мог дотянуться. Он просыпался с криком, зажатым в горле, и с холодным потом на лбу. Ел он ещё меньше, заставляя себя проглотить кусок лишь тогда, когда в глазах начинало темнеть от голода. Его скулы заострились, глубоко запавшие глаза горели изнутри нездоровым, лихорадочным огнём. Он выполнял долг. Но король, чьё сердце разбито, не может дать своему народу счастья. Процветание Эребора было показным, хрупким, как тонкий лёд. Все это видели. Балин и Двалин обменивались тяжёлыми взглядами. Фили и Кили, сами едва оправившиеся от ран, пытались развеять его мрачность шутками, рассказами, воспоминаниями о походе. Но стоило им нечаянно произнести имя «Бильбо», как в палате воцарялась гробовая тишина, а Торин вставал и молча уходил, кулаки его были сжаты так, что кости трещали. Самым страшным был день, когда он впервые после ранения взял в руки бритвенный нож. Он долго смотрел на своё отражение в полированном медном тазу: усталое, осунувшееся лицо, и бороду, гордость любого гнома, уже отросшую на пару пальцев, густую, но тронутую проседью, которую добавили не годы, а горе. Он видел в ней не символ чести, а насмешку. Знак того, что жизнь в нём теплится, в то время как жизнь того, кто стал его жизнью, возможно, угасла. Лезвие блеснуло при свете свечи. Один резкий, решительный взмах и густая прядь чёрных с серебром волос бесшумно упала на каменный пол. Ещё один. Ещё. Он сбривал её подчистую, до голой, покрытой шрамами кожи щёк и подбородка. Каждый срез был отречением. От надежды. От будущего, которое он рисовал в мечтах. Это был траур. Самый глубокий, какой только может быть у гнома. Он хоронил не просто друга или возлюбленного. Он хоронил свою вторую жизнь, так и не успевшую начаться. Теперь он был лишь оболочкой, доживающей свой век до настоящей, окончательной смерти. Сбрив бороду, он стал выглядеть как призрак. Суровый, острый, с синяками под глазами и резкой линией скул. Гномы отводили взгляд, завидя его, не в силах вынести это зрелище. Король-скелет. Король-тень. Так прошли месяцы. Месяцы, растянувшиеся в два долгих, беспросветных года. Эребор креп, богател, торговал. А его король медленно угасал, запертый в роскошных, но ледяных покоях под горой, где даже золото не могло дать тепла.