Лети, Имуги

5 лет спустя.       Пять лет.       Пять грёбаных лет, которые пролетели, как один длинный и бесконечный день, когда ты просыпаешься с мыслью, что сегодня обязательно что-то найдёшь, а засыпаешь с вопросом без ответа, который долбит под черепом хуже, чем зубная боль, потому что зубную боль можно хотя бы таблетками заглушить, а эту одержимость человеком, который назвал тебе своё настоящее имя, а потом вырубил ударом лба и перешагнул через твоё бессознательное тело лакированными ботинками за несколько тысяч долларов — нельзя было заглушить ничем. Даже работой, даже учебой, даже теми редкими попытками построить хоть какое-то подобие нормальной жизни, не говоря уже о личной.       За эти пять лет Феликс закончил университет с отличием, с похвалами от профессоров, которые понятия не имели, что этот примерный студент-омега, который мог бы пойти в любую престижную фирму и делать там большие деньги на бумажках и контрактах, вместо этого выбрал полицейский участок в одном из районов Сеула.        Феликс правда хотел служить закону и защищать гражданских, а еще полицейские базы данных давали хоть какой-то доступ к информации, хоть какую-то возможность копать, искать, пробивать и вынюхивать. Ему иногда по ночам снился Хван Хёнджин, омега просыпался с мокрыми простынями, с бешено колотящимся сердцем и с таким чувством стыда за собственное тело, за эту омежью природу, которая откликалась на воспоминание об альфе, даже когда разум кричал, что этот альфа — убийца, что этот альфа — мафия, что этот альфа перешагнул через тебя, как через мусор, и даже не оглянулся.       Спросите вы, давал ли Феликсу покой тот случай?       Нет, конечно, не давал, ни хрена подобного. Он жрал Феликса изнутри каждый день, когда тот оставался один и не мог притворяться, что занимается бумажной работой или что его правда волнуют протоколы и отчёты, потому что стоило Феликсу закрыть глаза и перед ними всплывала та комната и тот матрас, на котором лежал человек в его футболке. Даже когда он просто думал об этом, даже когда пытался убедить себя, что это была просто случайность, неудачное стечение обстоятельств, которое надо забыть и двигаться дальше.       Но Феликс не двигался дальше.       Феликс копал.       Он лез не в своё дело, поднимал закрытые дела прошлых лет, втирался в доверие к чиновникам на пенсии, которые ещё помнили времена, когда клан Хван только начинал подниматься и когда их ещё можно было хоть как-то отследить, пока они не стали теми, кем стали — вездесущими тенями, которые правили этим городом, но при этом не оставляли никаких имён.       Один раз Феликс нарвался по-настоящему.       Север Сеула, промзона, заброшенные склады, где даже полиция предпочитала не появляться без тяжёлого вооружения и письменного разрешения от самого Бога, потому что эти районы контролировались мелкими шайками, которые были слишком тупы, чтобы бояться закона, и слишком отчаянны, чтобы бояться смерти. Феликс вышел на какую-то группировку, которая толкала поддельную дурь школьникам в окрестных районах. Он думал, что через них сможет выйти на крупную рыбу, на тех, кто стоит выше, на тех, кто хоть что-то слышал про клан Хван, на тех, кто мог бы дать ему хоть одну зацепку.       Думал, что он умнее всех.       А они просто поймали его. Трое альф. Когда уже Феликс научится не лезть туда, где его порвут на части? Когда уже поймёт, что его омежья сущность в таких местах не защита, а приговор? Когда осознает, что для этих тварей он не полицейский и даже не человек? Просто добыча, с которой можно сделать всё, что угодно, и никто никогда не найдёт даже костей, про тело и говорить не стоит, сгниёт.        Они скрутили его быстро, заломили руки за спину, прижали лицом к бетонному полу, надавили коленом на поясницу так, что позвонки хрустнули, а в глазах потемнело от боли. Феликс слышал, как рвут его рубашку, чувствовал липкие пальцы на своей коже, слышал смех и пошлые шуточки, от которых внутри всё сворачивалось в тугой узел ненависти и страха, и думал только об одном: вот оно, вот сейчас они его либо убьют, либо сделают что-то гораздо хуже, и он даже пикнуть не успеет.       Тот, что был главным, с золотым зубом и перегаром, от которого Феликса мутило, наклонился к самому лицу, дыхнул вонючим дыханием и ухмыльнулся, обнажая этот идиотский золотой блеск:       — Омега, ну надо же, и какие же ветры занесли такую сладкую конфетку в наши гиблые места? Тебе, я смотрю, или совсем жить надоело, или ищешь приключений на свою тощую задницу, так мы сейчас организуем. Ты только не рыпайся и расслабься, потому что чем больше дёргаешься, тем больнее будет. Мы не любим, когда орут, у нас тут звукоизоляция хреновая, соседи жалуются.       Феликс дёргался, брыкался, кусался, пытался достать ногой хоть кого-то, но альфа, сидевший на его спине, весил под сто килограмм и вдавливал его в пол с такой силой, что казалось, ещё немного и рёбра просто хрустнут, проломятся внутрь и проткнут лёгкие, и тогда уже точно будет плевать на всё, потому что дышать станет нечем. Феликс слышал собственный хрип, чувствовал, как липкие пальцы шарят по его телу, расстёгивают ремень и проклинал себя: вот сейчас, сейчас это случится, и он ничего не сможет сделать, и никто не узнает, что он, идиот, продолжал искать того, кого искать нельзя, что он, придурок, ввязался в игру, в которой у него не было ни единого шанса, что он, тупой омега, до самого конца так и не понял, что некоторые тайны лучше оставлять нераскрытыми.       А потом раздались выстрелы.       Три чётких, профессиональных выстрела с интервалом в полсекунды, будто стрелял не человек, а хорошо отлаженный механизм.       Тишина.       Тело, которое прижимало Феликса к полу, обмякло, дёрнулось в последней судороге и сползло куда-то вбок, тяжёлое, уже неживое. Феликс почувствовал, как на его спину и шею хлынула кровь, много крови, которая затекала за воротник разорванной рубашки. От этого запаха железа его вывернуло прямо на пол, но некогда было останавливаться, потому что он перевернулся, хватая ртом воздух, и увидел, как двое других, те, что только что рвали на нём одежду и скалили свои золотые зубы, предвкушая лёгкую добычу, лежат в лужах собственной крови, раскинув руки, с открытыми глазами. Мёртвые.       А в дверях склада — никого.       Только холодный ветер с улицы, задувающий в распахнутый проём. Кто-то пристрелил их. Кто-то, кто спас ему жизнь, вытащил буквально с того света.       Феликс тогда, сидя на полу среди трёх трупов, дрожащий, в разорванной одежде, с выбитым дыханием и ссадинами на лице, подумал: Бог.       Бог сжалился над ним.       Или Дьявол.       Но в таких местах, как этот склад, Бога не бывает, он не ходит по земле, залитой кровью, он не спускается в ад, чтобы вытаскивать оттуда самоубийц, которые сами полезли туда, где им не место. А Дьявол всегда приходит за своим. Дьявол не спасает просто так. Дьявол всегда берёт плату.       Он не знал, сколько просидел там, приходя в себя, пытаясь остановить дрожь в руках и заставить себя встать на ноги, которые отказывались держать. Минуту? Пять? Десять? Полчаса? Потом он всё-таки встал, шатаясь, опираясь о стену, подобрал куртку, которую не успели порвать, натянул на себя, не чувствуя холода, и вышел наружу, в ночь, под мелкий сеульский дождь, который, казалось, шёл здесь всегда и будет идти вечно.       Не оглядываясь.       Не проверяя, кто был в дверях.       Феликса эта ситуация ничему не научила, потом он снова начал копать. Потому что он, видите ли, омега, который не умеет останавливаться, который вместо того, чтобы сделать правильные выводы и залечь на дно, продолжает идти по лезвию.        Про клан Имуги за эти пять лет Феликс узнал многое.       Знал, что у них в кармане мэры и прокуроры, судьи и начальники полиции, что их казино в Каннаме сжирает состояния быстрее, чем огонь жрёт бумагу, что их клубы — это настоящие врата ада, из которых никто не возвращается прежним, что их поддельные деньги текут по стране такой широкой рекой, что уже никто не может отличить, где настоящие купюры, а где напечатанные на станках, что их влияние простирается так далеко, что даже те, кто ненавидит их лютой ненавистью, вынуждены улыбаться и кланяться при встрече, потому что одно неверное движение — и от тебя останется только мокрое место на асфальте.       Но имён не было. Вообще.        Ни одной живой душе, будь то гражданский, полицейский, журналист, мелкий бандит с подворотни или крупный чиновник с кабинетом в правительственном здании, не было известно ни одного грёбаного имени. Клички? Да, пожалуйста, сколько угодно: Андо, тот самый уебок, Гадюка, Чит, Серин и ещё сотни других ни о чём не говорящих. Но кто за ними стоит, какие лица, какие документы, какие настоящие имена — нет. Бетонный забор высотой в небо, за который не проникнуть, даже если у тебя есть допуск ко всем базам страны и поддержка Интерпола.       Хван Хёнджин исчез.       Испарился, растворился в воздухе, будто его никогда и не существовало, будто тот вечер в проклятой комнатушке на крыше: наручники на батарее, запах табака и ванили, шепот у уха — всё это приснилось Феликсу в бреду после слишком дешёвого рамёна и недосыпа. Приснилось настолько ярко, что он поверил в реальность собственного сна и потратил пять лет жизни на погоню за призраком.       Но Феликс знал: не приснилось.       Потому что Феликс омега, который работает в полиции, в том самом гребаном участке, где часто видит тех, кто мог бы быть на месте тех троих на складе, и думает: а ведь могло всё сложиться иначе, мог бы и я лежать сейчас в морге с биркой на ноге и неопознанным трупом, если бы не тот, кто стрелял.       А еще Феликс знал, что он найдёт, потому что одержимость таких, как он, не знает преград. Что он тогда сделает? Убьёт? Сдаст властям? Он даже не знал, что именно ищет.       Но пока омега просто идёт по мокрому асфальту Сеула, вдыхает запах выхлопных газов и дешёвых пончиков из круглосуточной пекарни, мимо которой ходит на работу и ждёт.       Ждёт, когда змея, наконец, покажет голову.

***

      Хёнджин проснулся от того, что дверь в его комнату открылась с таким звуком, будто в неё влетел не человек, а фургон, разогнавшийся до сотни. Не постучали, не приоткрыли осторожно, не спросили разрешения, не дали ему хотя бы пару секунд, чтобы сообразить, где он и какой сегодня день. Просто ворвались, как к себе домой, будто это не спальня наследника, а чёртов хостел для бездомных.       Хёнджин даже глаза не открыл.       — Твою мать, — выдохнул он в подушку, голос после вчерашнего был севший, хриплый, потому что они с отцом и дядями вчера «ужинали». Хёнджину приходилось улыбаться, кивать и пить этот грёбаный виски, от которого сейчас голова раскалывалась на части. — Так и знал, что нужно было вчера домой уехать, а не оставаться в этом доме. Ненавижу ночёвки в семейном гнезде. Ненавижу, когда меня будят до того, как я высплюсь. Ненавижу вообще всех, кто сейчас находится в радиусе ста метров от моей кровати.       — Ой, да заткнись ты, — раздалось прямо над ухом, и кровать прогнулась под весом ещё одного тела. — Ныть потом будешь, а сейчас дай мне поспать хоть бы пять минут, я вообще не ложился сегодня.       Хёнджин всё-таки открыл глаза ровно настолько, чтобы увидеть, как Минхо — Серин по кличке, с размаху плюхается на его кровать, прямо поверх дорогого итальянского постельного белья, в тех же самых штанах, в которых шлялся по клубам всю ночь.       — Ты серьёзно собрался лечь ко мне в постель после клубов Гадюки? — Хёнджин даже привстал на локте, глядя на этого нахала с таким выражением лица, будто перед ним не лучший друг, а таракан, выползший из канализации. — Ты хоть представляешь, сколько там всякой заразы? Ты принёс на себе всю ночную жизнь Сеула и теперь собрался этим делиться со мной?       Серин только хмыкнул и, проигнорировав все претензии, с удобством развалился на соседней подушке, закинув руки за голову и уставившись в потолок с таким видом, будто это его спальня, а Хёнджин тут просто так, временный жилец, которому повезло оказаться рядом с таким сокровищем.       — А сам-то ты где ночью шлялся? — спросил он лениво, даже не поворачивая головы. — И в клубах я работал, а не ради удовольствия там торчал, знаешь же.        Хёнджин фыркнул, откинулся обратно на подушку, но через секунду, не глядя, двинул Минхо локтем в бок, достаточно сильно, чтобы тот охнул и слегка сместился, но недостаточно, чтобы грохнулся на пол.       — Уж в местах почище, чем клубы любимого дядюшки, — ответил он, глядя в потолок.       — Ой, да ладно тебе, — Минхо зевнул, прикрывая рот ладонью, и окончательно устроился на соседней подушке. —  Клубы Гадюки — это, между прочим, золотая жила, и ты это знаешь. Там такие бабки крутятся, что твои скучные переговоры...       — Мои скучные переговоры, — Хёнджин повернул голову и посмотрел на друга с выражением лёгкого, почти братского презрения, — кормят всю эту семейку, включая клубы драгоценного дядюшки. И включая тебя, между прочим. Так что давай без оскорблений.       Минхо только рукой махнул, мол, отстань, и закрыл глаза. В комнате повисла тишина.       — Знаешь, — сказал Серин тихо, не открывая глаз, — эта комната — единственное место во всём особняке, где я могу дышать. Серьёзно. Каждый раз, когда я захожу в этот дом, когда прохожу мимо кабинета твоего отца, когда вижу Хванов с их вечно бегающими глазами, я думаю: вот сейчас, именно сейчас меня прирежут.       — Тебя не прирежут, — сказал он наконец, глядя в тот же потолок, в те же лепные узоры, — только через мой труп.        Минхо открыл один глаз, посмотрел на него с кривой усмешкой.       — Это ты сейчас так красиво сказал «я тебя прикрою» или просто решил повыёбываться?       — И то, и другое, — Хёнджин усмехнулся в ответ. — Я многогранная личность. Могу и прикрыть, и повыёбываться одновременно. Обязанности, сам понимаешь.       — У тебя пока нет обязанностей, — поправил Минхо, снова закрывая глаз. — Ты пока ещё просто наследник, который ждёт своего часа. Так что давай без звёздной болезни.       — Наследник, который уже сейчас тащит на себе половину дел, потому что отцу некогда, — поправил Хёнджин. — Так что считай, что я уже на полставки глава клана.       — Вот станешь главой, — зевнул Минхо. — Тогда и поговорим.        — Иди в гостевую комнату, а? — Хёнджин повернулся на бок, лицом к другу, и легонько ткнул его в плечо. — У меня через три часа завтрак с семьей. Мне хотя бы час поспать нормально, без твоего храпа.       — Я не храплю.       — Ты храпишь так, что люстры качаются.       — Врёшь.       — Проверим?       Минхо открыл оба глаза, посмотрел на Хёнджина с выражением глубочайшей обиды, которую мог изобразить только человек, знающий его с горшка, и демонстративно перевернулся на другой бок, спиной к другу.       — Сам уходи, — буркнул он в подушку. — Это теперь моя кровать. Я тут остаюсь. А ты иди на диван, если такой нежный.       Хёнджин вздохнул и просто лёг обратно, закрыл глаза и позволил себе пару минут тишины рядом с единственным человеком, которому доверял так, как не доверял даже собственной тени.       — Спи, — сказал он тихо. — Через час разбужу. И если ты начнёшь храпеть, я тебя подушкой придушу.        — Идёт, — сонно отозвался Минхо.       И через минуту его дыхание выровнялось, стало глубоким и ровным, он реально отрубился.       Хёнджин лежал и смотрел в потолок. Скоро всё изменится. Скоро он вступит в должность, и тогда эти стены станут его стенами, эта семья — его семьёй в полном смысле слова. Но пока он просто лежал и слушал, как дышит Минхо.       Серин засопел ровно через минуту, и Хёнджин даже позавидовал этой способности отключаться в любом месте и в любое время суток, и никакие мысли не могли помешать ему провалиться в сон за считанные секунды.       Хёнджин лежал на спине, глядя в этот дурацкий лепной потолок, который помнил его ещё ребёнком, и думал о том, какого хрена Минхо вообще оказался в его жизни.       Ли Минхо был сыном слуги, внук слуги. Его отец таскал подносы на приёмах у старшего Хвана ещё до того, как Хёнджин появился на свет, дед знал все тайны клана, но молчал, потому что рот у него был зашит страхом и преданностью.        Минхо в Имуги был не человеком, не личностью, не тем, у кого есть право выбора или право голоса — просто придатком к клану, винтиком в механизме, расходным материалом, который в любой момент можно заменить, потому что таких, как он, всегда полно.       Но так случилось, что будучи щенком, Минхо подружился с другим щенком.       И этим щенком был Хёнджин.       Хёнджин помнил тот день так чётко, будто это было вчера, хотя прошло уже двадцать лет. Ему тогда было десять, он носился по саду за домом, где газон стригли два раза в неделю, чтобы наследник клана мог бегать по мягкой травке и не жаловаться на колючки.       И в какой-то момент он влетел в мальчишку, буквально влетел, выскочил из-за поворота, не глядя под ноги, и врезался лбом в чью-то твёрдую макушку так. Перед ним стоял тощий и чумазый мальчик, в одежде, которая явно видала лучшие времена, но при этом чистой и аккуратно заштопанной в нескольких местах. Этот мальчик отлетел в сторону и шлёпнулся задницей прямо в только что политый газон, испачкав штаны в грязи.       Хёнджин, наученный с пелёнок, что он главный, что ему всё можно, что никто не смеет даже смотреть на него косо, не говоря уже о том, чтобы стоять у него на пути, разозлился моментально.       — Ты чё, слепой? — заорал он, подскакивая к мальчишке и замахиваясь, чтобы ударить. — Смотри, куда прёшь.        Мальчишка, тот самый Минхо, которого сейчас звали Серином и который храпел на соседней подушке, даже не подозревая, что Хёнджин лежит и вспоминает это дерьмо, вскочил на ноги быстрее, чем Хёнджин успел моргнуть, и со всей дури заехал ему кулаком прямо в солнечное сплетение.       Хёнджин сложился пополам, хватая ртом воздух, из глаз брызнули слёзы от боли и неожиданности. Никто, никогда, ни разу в жизни не смел его ударить. Ни один человек. Даже отец, который был жёсток со всеми, ни разу не поднял на него руку, у них были другие методы воспитания.       А этот тощий чумазый мальчишка, сын прислуги, с грязными руками и злыми глазами, только что врезал ему так, что у Хёнджина перехватило дыхание на добрых полминуты.       — Сам смотри, куда прёшь, — сказал мальчишка, тяжело дыша. — Я тут вообще-то траву полол, между прочим, меня отец послал, а ты как угорелый несёшься, я даже отскочить не успел, а теперь мне от отца влетит, что штаны испачкал.       Хёнджин выпрямился, всё ещё потирая ушибленное место, и посмотрел на этого наглеца.       Тот стоял, сжав кулаки. Взгляд у него был какой-то осознанный. В этом взгляде Хёнджин впервые увидел человеческую злость на несправедливость мира, в котором один может бегать, где хочет, а другой должен полоть траву и получать пиздюлей за испачканные штаны.       И Хёнджину это вдруг показалось интересным.       — Ты драться умеешь? — спросил он вместо того, чтобы заорать.       Мальчишка опешил. Видимо, готовился к чему угодно, только не к такому вопросу.       — Чего?       — Драться, спрашиваю, умеешь? — повторил Хёнджин, разминая плечи. — А то врезал ты мне знатно, я даже не понял, откуда рука прилетела. Покажешь?       Минхо тогда посмотрел на него как на сумасшедшего.       — Я тебя только что ударил. Меня за это убить могут, а ты просишь показать?       — Ну не здесь же, — Хёнджин закатил глаза, копируя интонации старших, которые он подслушивал на семейных советах. — Здесь увидят. За домом, там, где старые качели, знаешь? Сегодня в полночь. Придёшь — покажешь. Не придёшь — я скажу отцу, что ты на меня напал, и тебя правда убьют. Прямо завтра утром. Выбор за тобой.       Минхо пришёл.       Конечно, он пришёл, ибо выбора у него не было, да и наверное, любопытство тоже сыграло роль. И они реально подрались в ту ночь за домом, под луной, как два диких зверёныша, без правил, без свидетелей, до первой крови, до сбитых костяшек и синяков, которые потом пришлось прятать под одеждой неделю. А когда оба выдохлись и рухнули на холодную землю, лёжа рядом и глядя в звёздное небо, Минхо вдруг спросил:       — Ты правда не скажешь никому?       — Не скажу, — ответил Хёнджин, сплёвывая кровь из разбитой губы. — Ты хорошо дерёшься, а ещё ты злой. Мне такие нужны.       — В смысле нужны?       — В смысле, ты теперь со мной. Будешь меня защищать. А я тебя — от отца, от дядек, от всех, кто захочет тебя тронуть. Идёт?       Минхо молчал долго. А потом спросил:       — А если я не хочу защищать?        — Поздно, — Хёнджин повернул голову и посмотрел на него с той серьёзностью, которая редко бывает у десятилетних детей. — Ты меня ударил. Теперь ты мой. Так работают эти игры.       И Минхо почему-то согласился.       Двадцать лет прошло.       И теперь этот чумазый мальчишка, который когда-то врезал наследнику клана в солнечное сплетение и должен был за это сгнить в подвалах, лежал на соседней подушке и храпел, чувствуя себя в комнате Хёнджина в полной безопасности.       — Придурок, — прошептал Хёнджин, глядя на его расслабленное лицо. — Спишь тут, а сам даже не знаешь, сколько раз я тебя от смерти отводил за эти годы.       Минхо во сне что-то пробормотал и перевернулся на другой бок, свесив руку с кровати.       — Поспим ещё час, — сказал он тихо, закрывая глаза.        Час тишины. Час покоя. Час, когда они просто двое парней в одной комнате, а не наследник клана и сын слуги. Просто двое, которые когда-то подрались за сараями и почему-то решили, что вместе им лучше, чем порознь.

***

      Хёнджин проснулся примерно через час. Сам, без будильника, просто открыл глаза и понял, что выспался ровно настолько, насколько это вообще возможно в этом доме.       Минхо в комнате уже не было.       Только вмятина на соседней подушке, сбитое одеяло, валяющееся на полу, и слабый запах парфюма, которым Серин пользовался уже лет десять.       Хёнджин постоял под душем дольше обычного. Вода смывала остатки сна, вчерашнего дня и мысли, которые не давали покоя последние месяцы. Хёнджин стоял, упираясь ладонями в кафельную стену, и позволял себе минуты, когда можно не думать и не анализировать.       Он знал.       Знал ещё до того, как спустился вниз. Чувствовал. Это чутьё, которое вырабатывается только у тех, кто вырос в этой среде, кто с пелёнок учился читать между строк, кто умел слышать тишину и понимать, что за ней стоит, кто знал, что спокойствие — это всегда затишье перед бурей.       Отец устал.       Хван Сонхи за последний год сдал так, как не сдавал за всю свою жизнь. Не внешне, внешне он всё ещё был той самой скалой, о которую разбивались все, кто смел идти против клана. Хёнджин видел другое, видел, как отец задерживается взглядом на портретах предков чуть дольше обычного, как дольше молчит после разговоров, как иногда, думая, что никто не видит, трёт левую сторону груди, будто там что-то ноет.       Сегодня он передаст пост.       Альфа вышел из душа, накрутил полотенце на бёдра и пошёл в гардеробную. Чёрный костюм, сшитый на заказ в Италии за такие деньги, на которые обычная семья в Сеуле могла бы жить год. Белая рубашка — свежая, накрахмаленная, с запонками, на которых выгравирована змея, кусающая свой хвост, символ бесконечности или замкнутого круга, символ того, что из этой семьи не выйти, даже если очень захочешь.       Хёнджин посмотрел на себя в зеркало.       Тридцать лет. Наследник. Будущий глава. Человек, у которого в кармане больше денег, чем у иных стран, и меньше свободы, чем у бродячей собаки, потому что собака хотя бы может выбирать, в какую сторону идти и на кого лаять, а он не может. Потому что его выбор был сделан за него в тот момент, когда он родился с этой фамилией.       Сердце клана Имуги — так называли этот дом.       Огромный особняк в японском стиле, но с корейскими акцентами, с низкими столами из дуба, с подушками для сидения, с ширмами, на которых искусные мастера вышивали змей. Здесь пахло дорогим чаем и кровью, которая, говорят, въелась в стены за десятилетия настолько глубоко, что никакая уборка, никакая дезинфекция, никакое время не могли вытравить этот запах. Здесь ещё прадед Хёнджина собственноручно зарезал предателя прямо за столом, пятна крови так и не отмылись до конца.        Редко когда в сердце клана собиралась вся семья.       Хёнджин вошёл и сразу почувствовал напряжение. За столом сидели все, кроме отца.        Хван Джун — средний брат, дядюшка, владелец всех этих грёбаных клубов. В свои сорок с хвостом он выглядел ещё ничего — подтянутый, холёный, с вечным прищуром. Кличка у него была — Гадюка.       Рядом с ним сидел его сын. Хван Джиён, альфа, двадцать три года, кусок говна, который даже не пытался притворяться человеком, потому что, видимо, считал, что ему это не нужно, что его отец всё уладит, всё прикроет, всё разгребёт, как делал это всегда. Кличка — Чит.        Джиён посмотрел на Хёнджина с такой улыбочкой, представляя, как будет вставлять палки в колёса новому главе клана, как будет ждать момента, чтобы воткнуть нож в спину при первой же возможности, и при этом улыбаться так же сладко, как сейчас. Хёнджин улыбнулся в ответ. Улыбка вышла такой, что Чит слегка сдулся и поспешно отвёл глаза, уставившись в стол перед собой. Боится.       Хван Ынбёль — младший брат, третья линия, хозяин лучшего казино в элитном районе Сеула, мужчина-альфа, который выглядел так, будто сошёл с обложки дорогого журнала, но при этом мог разорвать глотку голыми руками и даже не вспотеть. Ынбёль — Вельвет.  Эта кличка прилипла к нему не в драке, а в тишине, когда люди впервые заметили, что к нему хочется подойти ближе, чем следовало бы. Он не был лисом — лисы хитрят ради выживания. Он был бархатом — тем, что ложится на плечи и греет, а потом вдруг оказывается петлёй.       Рядом с ним — двойняшки-омеги.       Красивые, тихие, с опущенными глазами и идеальными манерами, привитыми с детства такими жестокими методами, что любая элитная школа для омег показалась бы раем. Альф в этой линии не родилось, у Ынбёля были только омеги, и это было проблемой, потому что в мире мафии омег не воспринимали всерьёз. Но Хёнджин знал, что эти двое — не просто красивые куклы. Знал, что Ынбёль, при всей своей элегантной натуре, воспитал их так, что они могли убить взглядом, если бы захотели, что внутри них горит тот же огонь, что и в нём самом, просто они пока не научились его показывать.       Клички у них были — Атлас и Муар, но Хёнджин никогда их так не называл. Для него они были просто детьми, младшими, которых надо защищать, потому что в этом мире омегам выжить сложнее, чем кому бы то ни было, а он, как будущий глава, отвечал за всех, кто носил фамилию Хван.       Серин стоял чуть в стороне у стены, опустив голову и сложив руки перед собой, как того требовал этикет для слуг в присутствии семьи. Формально он был телохранителем и помощником, приписанным к средней линии, к Джуну, потому что его отец и дед служили именно там, и это было вопросом традиции, а традиции в клане Имуги значили больше, чем любые законы.       Но Минхо знал имя наследника, и только за одно лишь знание этого бедного альфу могли убить. Именно поэтому при всех Серин называл Хёнджина просто Андо, без приставки господин, ибо все знали, что эти двое были близки ещё с детства.       Хёнджин прошёл к своему месту, напротив отцовского и сел, скрестив ноги и положив руки на колени, стараясь дышать ровно.       Никто не произнёс ни слова, затем дверь открылась.       Все, как по команде, опустили головы, кроме Хёнджина, который смотрел прямо перед собой, чувствуя, как сердце начинает биться чаще, как ладони становятся влажными, как внутри горит то самое чувство — смесь страха, уважения, ненависти и любви, которую он испытывал к этому человеку всю свою жизнь.       Хван Сонхи вошёл в зал.       Седые волосы, зачёсанные назад, острый взгляд из-под нависших век, тонкие губы, которые не улыбались никому и никогда, руки с длинными пальцами, которые, говорят, сворачивали шеи голыми руками, когда он был молодым, и которые до сих пор не дрожали, когда надо было подписывать смертные приговоры.       За ним вошли двое слуг, но Сонхи махнул рукой, едва заметное движение, от которого те испарились. Минхо тоже покинул зал. Дверь закрылась с мягким, почти неслышным щелчком.       И в этот момент все в зале, включая Чита, который пытался делать вид, что ему всё равно, хотя было видно, как дёргается жилка у него на шее, включая Гадюку, который даже не шелохнулся, включая Вельвета, который смотрел прямо перед собой с непроницаемым лицом, включая двух омег, которые, кажется, вообще перестали дышать, — все они стали теми, кем были на самом деле.       Семья.       Хван Сонхи сел во главе стола, посмотрел на каждого по очереди и заговорил.       — Вы знаете, зачем мы здесь.       Хёнджин смотрел на отца и думал о том, как же он, блять, ненавидит всех, кто сидит за этим столом. Ненавидит Гадюку за его вечную улыбочку и готовность продать родного брата, родного племянника за лишний процент прибыли, за лишний кусок пирога, за лишнюю минуту власти. Ненавидит Чита за его наглость и тупость, которые когда-нибудь, он это знал точно, приведут клан к катастрофе, если вовремя не приструнить этого щенка. Ненавидит Вельвета за то, что он слишком умный, слишком хитрый, слишком просчитывающий, чтобы быть просто братом, и за то, что его омеги-сыновья однажды станут разменной монетой в чьей-то игре, если Хёнджин не успеет встать у них за спиной. Ненавидит этих мальчишек за то, что они родились омегами в этом мире, за то, что он, Хёнджин, не сможет защитить их от всего, потому что это просто физически невозможно.       Ненавидит.       Но если кто-то из этих людей — любой из них, самый никчёмный, самый противный, самый ненавистный — окажется в опасности, Хёнджин убьёт за них. Не задумываясь. Не колеблясь. Не торгуясь.       Потому что это семья.       Потому что змея, которая жрёт сама себя, дохнет быстрее, чем та, которая держится вместе.        — Сын, — сказал он. — Подойди.       Хёнджин встал.       Медленно, плавно, как учили с детства, прошёл к отцу, остановился в полуметре от него, опустился на колени, коснулся лбом холодного деревянного пола.       — Хван Хёнджин, — голос отца звучал громко, чётко, на весь зал, — сегодня ты станешь тем, кем должен был стать с рождения. Главой клана Имуги. Змеёй, что грызёт землю, мечтая стать драконом. Ты готов?       Хёнджин поднял голову, посмотрел отцу в глаза.       — Готов.       И в этом слове было всё.       Тридцать лет жизни. Десятилетия ожидания. Годы, которые привели его в эту точку, в этот момент, в сердце клана, где сейчас решалась его судьба и судьба всех, кто носил фамилию Хван.       Сонхи кивнул. Чуть заметно, одними уголками губ дёрнувшись в подобии улыбки, которую никто, кроме Хёнджина, наверное, даже не заметил.       — Ты готов, — сказал Сонхи, глядя на сына сверху вниз с тем выражением, которое у нормальных людей называется гордостью, а у Хванов просто констатацией факта, признанием того, что генетический материал не подвёл, что змея вырастила достойного наследника. — Ты готов, я это вижу. Ты готов был уже лет пять назад, но я тянул. Глупо, да? Сам тебя вырастил, сам воспитал, сам в это дерьмо окунул по самую макушку, а теперь жалею.        Хёнджин молчал, не потому, что нечего было сказать, а потому что здесь и сейчас говорить полагалось только тогда, когда тебя спрашивали.       — Но перед тем как ты вступишь в должность, — продолжил Сонхи, — у тебя должен быть супруг. Омега. Не любовник на ночь, не подстилка для развлечения, не временная игрушка, от которой можно избавиться, когда надоест, а супруг. Законный. Таковы правила клана, и ты их знаешь. Глава не может быть один, глава без пары — это мишень без будущего.        Хёнджин слушал и чувствовал, как внутри закипает что-то тёплое, почти радостное, азарт, то самое чувство, которое бывает у охотника, когда он наконец загоняет зверя и понимает, что сейчас, именно сейчас, всё решится. Потому что он знал, что скажет дальше. Потому что он готовился к этому моменту пять лет. Потому что у него был козырь, который перевернёт весь этот разговор, даже если отец сейчас начнёт перечислять фамилии подходящих омег из дружественных кланов, из семей, с которыми надо породниться, из списка, составленного ещё до его рождения и обновлявшегося каждый год, как каталог дорогих товаров.       — У нас есть варианты, — Сонхи кивнул в сторону, где на низком столике лежали бумаги, которые Хёнджин даже не заметил, когда входил. — Кан Мёнсок из клана Пён — омега, двадцать три года, образованный, тихий, красивый, идеально воспитанный, из хорошей семьи, с хорошими связями, с хорошим приданым. Ещё есть...       — Отец, — перебил Хёнджин.       Тишина в зале стала вакуумной. Никто, никогда, ни разу за всю историю клана не перебивал Старшего, а Хёнджин перебил.       Сонхи медленно поднял бровь.       — Я уже выбрал, — сказал Хёнджин. — Омегу, который станет моим супругом. У меня есть свой вариант.       Гадюка хмыкнул, но промолчал, только его пальцы, лежащие на колене, чуть заметно дрогнули, выдавая напряжение. Чит аж подался вперёд от любопытства, сверкая глазами, как шакал, почуявший запах падали. Вельвет остался неподвижен, но Хёнджин, который знал дядю лучше, чем кто-либо в этой комнате, понял: Ынбёль заинтересован. Он ждёт, он хочет услышать, что скажет племянник.       А двое омег подняли глаза ровно настолько, чтобы посмотреть на Хёнджина, и снова опустили, но в этом коротком взгляде Хёнджин успел прочитать поддержку. Они всегда его поддерживали, даже когда не могли сказать ни слова, даже когда их молчание было единственным способом выжить в этом доме, где любое слово могло стать смертным приговором.       Сонхи молчал долго. Очень долго. Так долго, что Хёнджин уже начал считать про себя.       — И кто же? — спросил наконец-то старший альфа. Голос хоть и звучал спокойно, но Хёнджин знал отца достаточно хорошо, чтобы услышать в этом ровном тоне готовность взорваться в любой момент, готовность разнести всё вокруг, если ответ его не устроит. — Кто этот счастливец, о котором ты мне не докладывал, о котором я, глава клана, узнаю только сейчас, за пять минут до твоего вступления в должность? Кто этот таинственный омега, ради которого ты готов пренебречь всеми традициями, всеми договорённостями, всеми планами, которые мы выстраивали годами?       — Его зовут Феликс, — сказал Хёнджин. — Ли Феликс. Двадцать пять лет. Выпускник юридического факультета. Работает в полиции.       Эффект был примерно такой, будто он посреди тихого семейного ужина швырнул на стол гранату и выдернул чеку, а потом, для верности, ещё и поджёг фитиль и откинулся на спинку стула, наслаждаясь результатом.       Гадюка поперхнулся, закашлялся, схватился за горло, будто его душили, и Хёнджин на секунду даже испугался, что дядя сейчас просто возьмёт и умрёт от разрыва сердца прямо здесь, за этим столом, и тогда проблем прибавится, потому что труп средней линии в день передачи власти, такое себе. Чит издал какой-то странный звук, не то всхлип, не то смешок, не то попытка закашляться и засмеяться одновременно, и в итоге получилось нечто среднее между истерикой и приступом астмы, отчего лицо его пошло красными пятнами.       Вельвет даже бровью не повёл, но Хёнджин заметил, как на секунду расширились его глаза, а Атлас и Муар замерли, превратившись в статуи.       Тишина длилась ровно три секунды.       А потом Сонхи заговорил.       — Полиции? — переспросил он. — Ты хочешь связать себя узами брака с полицейским? Ты, Хван Хёнджин, наследник клана Имуги, будущий глава семьи, которая десятилетиями строила себя в противовес всему, что связано с законом, с порядком, с этим отродьем в погонах, которые только и умеют, что брать взятки и закрывать глаза на то, что мы делаем. Ты хочешь привести в наш дом полицейского?       — Он... — начал Хёнджин, но отец уже не слушал.       — Ты охуел, сын? — Сонхи повысил голос ровно на полтона, но этого оказалось достаточно, чтобы Чит вжался в подушки, а Гадюка перестал кашлять и замер, боясь пошевелиться. — Ты совсем, блять, с катушек слетел? Или тебе жизнь не дорога? Или ты думаешь, что мы тут в бирюльки играем? Мы — мафия, сынок. Мы — клан. Мы — те, кто решает вопросы не через суды и законы, а через пули и ножи. И ты хочешь привести в этот дом человека, который по долгу службы должен нас сажать?       — Он… — снова попытался вставить Хёнджин, понимая, что ситуация уходит из-под контроля, что его голос начинает дрожать перед отцом.              — Он что? — переспросил Сонхи, после чего ударил по столу. — Ты хочешь, чтобы он сдал тебя при первой же возможности? Чтобы использовал всё, что знает, против нас? Ты хоть понимаешь, какой риск?       — Он не сдаст, — Хёнджин взял себя в руки. — Я знаю его, он не сдаст.       — Ты знаешь его? — Сонхи усмехнулся. — Ты знаешь его пять минут, пять дней, пять месяцев? Откуда ты вообще его взял, этого своего полицейского? Где вы познакомились?       — Он спас мне жизнь, — сказал Хёнджин, от чего Сонхи на мгновение замер. — Пять лет назад, когда клан Криса вышел на меня. Я был без сознания, истекал кровью, и если бы не он, я бы там и сдох. Он не прошёл мимо. Он вытащил меня, притащил к себе домой, перевязал рану, просидел со мной всю ночь. Он просто спас меня, потому что он такой, потому что он не умеет проходить мимо.       Про то, что Феликс хотел сдать его в полицию, Хёнджин промолчал. Семья эту информацию знать не должна.       Гадюка смотрел на Хёнджина с открытым ртом, а Чит забыл, как дышать. Вельвет наклонил голову чуть в сторону, и в его взгляде появилось что-то новое — уважение, смешанное с пониманием. А Атлас и Муар смотрели на Хёнджина так, будто он только что совершил подвиг, будто он доказал, что в этом мире ещё есть место чему-то настоящему.       Сонхи молчал, а потом заговорил устало, и почти обречённо:       — Это ничего не меняет. Это трогательная история, я понимаю. Благодарность — это хорошо. Чувство долга — это правильно. Но брак — это не благодарность. Брак — это союз. Брак — это обязательства. Брак — это то, что связывает тебя с человеком на всю жизнь, и этот человек должен быть из нашего мира, должен знать правила, должен быть готов ко всему. А твой полицейский...       — Он станет моим супругом, — Хёнджин стоял на своём.        — Ты не решаешь.        — Решаю.       — Против семьи пойдёшь?       Хёнджин посмотрел отцу в глаза и сказал:       — За семью пойду, — Хёнджин усмехнулся. — Я сказал ему своё имя.        Сонхи замер. В прямом смысле этого слова, замер и побледнел, вся кровь отхлынула от мозга, который пытался переварить услышанное и никак не мог.       — Что? — переспросил он. Голос сел, превратился в хрип, в сип, в тот звук, который издают люди, когда им не хватает воздуха. — Что ты сказал?       — Я сказал ему своё имя, — повторил Хёнджин спокойно. — Пять лет назад, перед тем, как уйти. Я наклонился к его уху и сказал: Хван Хёнджин. Он знает, кто я, он знает моё настоящее имя.        В зале стало тихо.       Так тихо, что Хёнджин слышал, как бьётся его собственное сердце, а потом Сонхи встал, так, как встают люди, у которых внутри только что умерла последняя надежда на то, что дети будут умнее родителей.       — Ты. Сказал. Ему. Своё. Имя, — выговорил он по слогам, будто пробуя каждое слово на вкус, будто проверяя, не яд ли это. — Ты, наследник клана, будущий глава, человек, чьё имя — самое охраняемое, самое ценное, что у нас есть, — ты взял и просто сказал его какому-то омеге с улицы? Ты доверил свою жизнь, жизнь всей семьи, жизнь клана человеку, который работает на тех, кто нас ненавидит? Ты, блять, вообще соображаешь, что ты наделал?       — Соображаю, — сказал Хёнджин. — И я сделал это осознанно.       — Осознанно? — Сонхи шагнул к нему, схватил за ворот рубашки и заставил подняться. — Осознанно, значит? Ты понимаешь, что этот твой полицейский — угроза? У него теперь есть оружие против нас.        Хёнджин ничего больше не сказал, отвернулся куда-то в сторону, ожидая, что отец его отпустит.        — Ты идиот, я разочарован в тебе, — сказал он наконец. — Ты совершил самую большую глупость, которую только мог совершить наследник клана. Ты отдал врагу ключ к своей смерти.       — Он не враг.       — Он полицейский.       — Он принадлежит мне с того момента, как я назвал ему своё имя, — крикнул Хёнджин.        Сонхи замахнулся, но задержал руку в воздухе, скрепя зубами. А потом, неожиданно для всех, Вельвет заговорил.       — Брат, — сказал он тихо, своим успокаивающим голосом. — Если омега знает имя, он уже не враг. Он — семья. По законам клана тот, кто знает имя, либо мёртв, либо свой. И если Хёнджин оставил его в живых, значит, он сделал свой выбор. И мы не можем его оспорить.       Гадюка дёрнулся, будто его ужалили.       — Ты серьёзно сейчас? — зашипел он. — Ты будешь оправдывать этот бред?       — Я буду следовать законам клана, — ровно ответил Ынбёль. — В отличие от некоторых.       Чит открыл рот, чтобы что-то сказать, но Гадюка жестом остановил его. И правильно сделал. Потому что сейчас здесь решались вопросы поважнее, чем его щенячьи амбиции.       Сонхи грубо отпустил сына и очень медленно сел обратно на своё место.       — Ты понимаешь, что теперь у нас нет выбора? — спросил он устало. — И если ты не готов его убить, а ты, судя по всему, не готов, раз пять лет ждал его и прятал, значит, он будет нашим. Хотим мы этого или нет.       — Я готов, — сказал Хёнджин. — И я готов защищать его от всего. Даже от вас.       Сонхи усмехнулся.       — Хорошо, — сказал он. — Тогда приводи своего полицейского. Посмотрим, чего он стоит. И помни: если он окажется слабым, если он сломается, если он предаст, я убью его сам, прямо на твоих глазах. И ты не посмеешь мне помешать.       — Не придётся, — сказал Хёнджин, поднимаясь с колен. — Он не сломается.       И в голосе его было столько уверенности, что даже Сонхи на секунду замер, всматриваясь в лицо сына.       — Посмотрим, — сказал он наконец. — Посмотрим.       Семейный «завтрак» начался, но Хёнджин уже не слушал. Он думал о Феликсе, о том, как скажет ему, о том, что будет дальше. О том, что змея наконец показала голову и теперь уже не отступит.       В конце концов Сонхи вышел из зала так же тихо, как и появился, только кинул на сына пренебрежительный взгляд. Дверь закрылась и в ту же секунду атмосфера в зале изменилась, не кардинально, но достаточно, чтобы Хёнджин почувствовал: формальная часть закончилась, началась семейная. А в этой семье семейное всегда означало одно: грызня.       — Ну и блять, — выдохнул Гадюка, откидываясь на подушки и закидывая ногу на ногу с таким видом, будто он здесь главный, будто это не старший брат только что передавал власть, а так, пустяки, мелкие разборки, о которых и вспоминать не стоит. — Ну и пиздец, я вам скажу. Я, конечно, думал, что сегодня будет интересно, но чтобы настолько, даже представить не мог. Полицейский, мать его, в нашей семье. Омега-полицейский, который знает имя наследника. Это же надо додуматься.       — А ты вообще рот закрой, — подал голос Вельвет. — Ты, Джун, сидишь тут и рассуждаешь о том, что правильно, а что нет, хотя сам своего щенка воспитать не можешь, чтобы он при виде старших не ржал, как конь.       — А ты не трогай моего сына, — Гадюка мгновенно ощетинился, Хёнджин даже залюбовался на секунду этой мгновенной трансформацией. Дядя Джун, вечно ленивый, вечно расслабленный, вечно делающий вид, что ему на всё похуй, умел включаться моментально, когда речь заходила о его кровиночке. — Мой сын, между прочим, альфа, а не эти твои... — он кивнул в сторону двойняшек с таким пренебрежением, будто перед ним сидели не люди, а пустое место. — Омеги.        Чит, сидевший рядом с отцом, довольно осклабился, почувствовав поддержку, и выпрямился, пытаясь казаться выше, жалкое зрелище, если честно.        — Мои омеги, как ты выражаешься, — Вельвет говорил всё так же ровно, но Хёнджин знал этот тон, знал, что за ним обычно следует, знал, что дядя сейчас может взорваться так, что мало не покажется никому, — между прочим, знают правила поведения в семье лучше, чем твой обоссанный альфа, который при старших позволяет себе говорить. И если ты, Джун, не научишь своего щенка уважать чужих омег, я займусь его воспитанием лично. И поверь, мои методы тебе не понравятся.       У Чита отвисла челюсть.       У Гадюки — тоже.       — Ты чего себе позволяешь? — взвился Гадюка, вскакивая с места и нависая над столом. — Ты вообще охренел, Ынбёль? Ты забыл, кто тут старший после Сонхи? Ты забыл, что моя линия всегда была выше твоей? Ты забыл, что без меня ваши казино давно бы уже накрылись медным тазом?       — А ты забыл, — Вельвет даже не повысил голоса, просто смотрел на брата, — что без моих связей твои клубы давно бы прикрыли за превышение всех допустимых норм? Что без моих денег ты бы уже трижды прогорел на своих идиотских проектах? Что без моего прикрытия твоего обоссанного сынка давно бы уже нашли в канаве с перерезанным горлом за его длинный язык и тупые выходки?       — Да я тебя...       — А ну заткнулись оба! — рявкнул Хёнджин.       Это было не громко. Это было неожиданно. Это было так, как умел только наследник: одним словом, одним взглядом.       Все замерли.       Даже Гадюка, который уже замахнулся для ответного выпада, застыл с открытым ртом, глядя на племянника так, будто видел его в первый раз.       — Вы, — сказал Хёнджин, обводя взглядом всех присутствующих, — похоже, забыли, что я здесь больше не наследник, который должен молчать и слушать ваши разборки. Я здесь будущий глава клана. И если вы сейчас не прекратите этот балаган, то клянусь, я найду способ сделать так, чтобы вы оба пожалели, что вообще родились на свет. Дядя Джун, ты хочешь проверить, насколько далеко я готов зайти, чтобы защитить тех, кого считаю своими? Дядя Ынбёль, ты хочешь убедиться, что моя лояльность к тебе не имеет границ?       Молчание.       Гадюка медленно опустился обратно на подушки, сверля Хёнджина взглядом, полным ненависти и — да, да, Хёнджин не ошибся — страха. Потому что в их мире страх и уважение были одним и тем же, и если ты не боишься человека, значит, ты его не уважаешь, а Гадюка сейчас явно боялся.       Чит вжался в отца, пытаясь сделаться как можно меньше, и это было настолько жалкое зрелище, что Хёнджин даже испытал что-то вроде брезгливости. Как можно быть таким ничтожеством, будучи альфой, имея за спиной отца и весь клан, и при этом трястись, как осиновый лист, от одного только взгляда?       Вельвет кивнул и положил руку на плечо Джуна, который всё ещё дрожал от выплеснутой злости, но уже начинал успокаиваться.       — Извини, брат, — сказал Ынбёль тихо, глядя на Хёнджина. — Я не должен был...       — Ты должен был, — перебил его Хёнджин. — И давно пора. Просто в следующий раз, когда будешь ставить на место Чита, делай это так, чтобы мне не пришлось слушать.       Вельвет кивнул, и в его глазах зажглось что-то тёплое, почти благодарное.       — А вы, — Хёнджин повернулся к Читу и Гадюке, — запомните одну вещь. Двойняшки — мои. Они под моей защитой. Если вы ещё раз посмеете открыть рот в их сторону, если вы ещё раз посмотрите на них с тем пренебрежением, с которым смотрели сейчас, если вы хоть пальцем их коснетесь, то я лично вырву ваши поганые языки и скормлю собакам.       Гадюка промолчал, но кивнул через силу.        — Ну вот, — Вельвет усмехнулся, разводя руками. — А ты говорил, что молодой ещё, что не дорос. Дорос, брат. Ещё как дорос. И если ты не заметил, то зря. Потому что завтра, когда он станет главой, тебе придётся с этим считаться.       — Завтра посмотрим, — буркнул Гадюка, но в его голосе не было прежней уверенности.       — Уже сегодня, — поправил Хёнджин. — Уже сегодня, дядя.       Он поднялся, давая понять, что разговор окончен, что семейная перепалка завершена. И вышел из зала, не оглядываясь.       Вельвет смотрел на дверь, за которой скрылся племянник, и улыбался.       — Хороший мальчик вырос, — сказал он тихо, ни к кому не обращаясь. — Хороший.       Гадюка молчал, сверля взглядом пустое место.

***

      Хёнджин вышел из сердца клана и сразу почувствовал, как напряжение, которое копилось внутри последние два часа, начало потихоньку отпускать. Не полностью, конечно, не до конца, потому что в этой семье расслабляться нельзя вообще никогда, но хотя бы настолько, чтобы можно было сделать нормальный вдох, а не хватать воздух рваными глотками, как рыба, выброшенная на берег.       Минхо ждал там, где и должен был ждать, чуть в стороне от двери. Они встретились глазами, Хёнджин сделал почти незаметный жест, пальцы правой руки сложились в фигуру, которую они придумали ещё детьми, когда играли в войнушку в саду за домом и нужно было подать знак, не привлекая внимания взрослых. Указательный и средний согнуты, большой отставлен в сторону — качели.       Минхо моргнул один раз, в знак того, что понял, принял, будет, и тут же оттолкнулся от стены, разворачиваясь и исчезая в противоположном направлении, к чёрному ходу, Хёнджин пошёл к главному.       Он шёл через главную лестницу с перилами из красного дерева, по которым в детстве они с Минхо съезжали на задницах, пока кто-то из старших не поймал и не всыпал Минхо так, что тот неделю сидеть не мог, наследника никто не трогал. Шёл мимо портретов предков, которые смотрели на него со стен тяжёлыми, осуждающими взглядами, будто спрашивали: ну что, достойный потомок, справишься? Не опозоришь клан? Не сломаешься под грузом ответственности, который мы на тебя взвалили?       На улице уже стемнело. Сегодня все встали поздно и завтрак давно превратился в поздний обед или вовсе ужин.       Качели были там же, где и двадцать лет назад. Минхо уже сидел на одной половине, раскачиваясь чуть-чуть, едва заметно, и курил, пуская дым в тёмное небо, усыпанное звёздами, которых в Сеуле почти не видно.       — Долго ты, — сказал Минхо, не оборачиваясь. — Я уж думал, что кого-то грохнули, — он усмехнулся, каждый раз надеясь, что Гадюка мертв. — Крики слышал.        — Дядя Джун и его сыночек живы, — Хёнджин подошёл и сел рядом.        Минхо повернул голову и вздохнул.        — Рассказывай, — коротко бросил он, протягивая пачку сигарет. — Я слушаю.       Хёнджин взял сигарету, прикурил от зажигалки, которую Минхо кинул ему почти не глядя, затянулся глубоко, до самого низа лёгких, чувствуя, как никотин разносится по крови, успокаивает и выравнивает дыхание.       — Отец передаёт пост, — сказал он наконец.        Минхо кивнул. Спокойно, будто ждал этого.       — А условия? — спросил он. — Какие условия?       Хёнджин тяжело вздохнул и прикрыл глаза ненадолго.       — Супруг, — сказал он.       Минхо присвистнул.       — И кого тебе сосватали? Кан Мёнсока? Или, может, сразу гарем из трёх омег, чтобы наверняка?       — Никого, — Хёнджин повернулся к нему, посмотрел в глаза. — Я отказался.       Минхо замер с сигаретой у губ.       — В смысле отказался?       — В прямом. Сказал отцу, что у меня уже есть омега, что я выбрал сам.       Пауза.       — И кто? — спросил Минхо, Хёнджин видел, как у Минхо побелели пальцы, сжимающие сигарету. — Кого ты там нашёл, пока я не видел?       — Тот студент, — сказал Хёнджин. — Пять лет назад. Крыша. Сковородка. Помнишь?       Минхо выронил сигарету.       — Ты же шутишь, да? — выдохнул он. — Тот омега, который тебя наручниками к батарее приковал?       — Тот самый, — кивнул Хёнджин. — Ли Феликс. Работает в полиции.       — В полиции? — Минхо даже привстал с качелей, глядя на Хёнджина так, будто у того выросла вторая голова. — Ты хочешь привести в клан полицейского? Ты охренел? Ты вообще соображаешь, что говоришь? Это же...       — Он знает моё имя, — перебил Хёнджин.       Минхо опустился обратно на качели, подобрал упавшую сигарету, затушил её о подошву ботинка и спрятал окурок в карман. Привычка, въевшаяся с детства, не оставлять следов, не сорить, не давать повода.       — Он знает имя, — повторил Минхо. — И ты его не убил.       — Нет.       — И он жив.       — Да.       — И ты хочешь на нём жениться.       — Да.       Минхо вдруг рассмеялся, с присвистом, с той особенной интонацией, которая бывает у людей, когда они понимают, что мир сошёл с ума, но им почему-то от этого легче.       — Ты псих, — сказал он, качая головой. — Ты просто, псих, Андо… — он запнулся, сглотнул. — Пять лет ты хранил его как зеницу ока, не говоря никому ни слова, даже мне, даже мне, блять, хотя я думал, что у нас секретов друг от друга нет. И всё это время ты планировал этот момент. Всё это время ты готовился. Прятал козырь в рукаве.        — Именно, — согласился Хёнджин.       — Ты уверен? Ты уверен, что он справится? Что он не сломается, когда увидит первую кровь, первый труп? Что он не предаст тебя при первой же возможности?       — Нет, я не уверен, — впервые честно ответил Хёнджин. — Но я пять лет за ним наблюдал. Я видел, как он дерётся, когда его зажимают в углу. Видел, как он не сдаётся, когда всё против него. Видел, как он ищет меня, рискуя жизнью, даже не зная, зачем.       Серин молчал, а потом вдруг улыбнулся по-своему, той улыбкой, которую Хёнджин знал с детства и которая означала только одно: принятие, согласие и поддержка.       — Ну, — сказал он, закуривая новую сигарету. — Тогда будем знакомиться с твоим полицейским. Надеюсь, он хотя бы готов к тому, что его свекор — мафиозная семья. И что его будущий шурин, то есть я, будет доставать его каждые пять минут с вопросами, не обижает ли его муж.       Они сидели на старых качелях, глядя в ночное небо, и молчали. Но это было хорошее молчание.       — Идём, — сказал наконец Хёнджин, поднимаясь.        — Идём, — кивнул Минхо, вставая следом.       Они пошли обратно к дому, разными путями, как и пришли, чтобы никто не видел их вместе, чтобы не давать повода для лишних разговоров. Но перед тем как разойтись, Минхо остановился, обернулся и сказал:       — Хёнджин.       — Что?       — Я не знаю этого твоего Феликса, но если ты его выбрал, значит он того стоит. И я буду за него. Понял?       Хёнджин кивнул и они разошлись.

***

      Отдел по расследованию киберпреступлений Сеульского столичного полицейского участка располагался в такой дыре, что даже крысы, кажется, обходили это здание стороной, предпочитая более престижные помойки в более благополучных районах, потому что здесь, в этом обшарпанном здании с вечно неработающим лифтом и плесенью по углам, даже мусор был каким-то унылым.       Феликс сидел за своим столом уже пятый час подряд, впиваясь глазами в монитор, на котором мелькали цифры, графики, схемы, адреса, и чувствовал, как начинает закипать изнутри, потому что он снова нащупал ниточку, снова вышел на след, снова сделал работу, которую никто не просил делать, но которая могла бы реально изменить ситуацию, если бы, конечно, в этом отделе кто-то вообще хотел что-то менять.       Район, о котором шла речь, назывался Кымчхон-гу — не самое дно, конечно, не та промзона на севере, где его чуть не убили, но тоже место специфическое, особенно его часть, примыкающая к старым фабричным зданиям, которые давно закрылись, но так и не были снесены, превратившись в идеальное убежище для всякого отребья, которому не нашлось места в более престижных районах. Там орудовала мелкая, но наглая банда, которая промышляла тем, что вскрывала машины и торговала крадеными запчастями. Но, что самое интересное, Феликс выяснил, что у них есть выход на кого-то покрупнее, что их схемы финансирования ведут куда-то выше.       — Стоп, — сказал себе Феликс, потирая глаза, которые уже начинали слезиться от напряжения. — Стоп, Феликс. Не лезь. Не твой уровень. Не твоё дело.       Но он уже не мог остановиться.       Потому что это было его дело. Потому что если не он, то кто? Потому что полиция Сеула давно уже превратилась в машину по перекладыванию бумажек, где каждый перекладывал проблемы друг другу, пока они не рассасывались сами собой или не превращались в трупы, которые потом списывали на несчастные случаи.       Он собрал все материалы, все доказательства, все ниточки, которые удалось нарыть за последние две недели, сунул их в потрёпанную папку, которую помнил ещё со времён стажировки, и направился к кабинету начальника.       Начальник отдела — капитан Пак Чонсу, бета лет пятидесяти с вечно уставшими глазами и таким количеством морщин на лице, что можно было изучать по ним историю корейской полиции последних тридцати лет. Он сидел за своим столом и пил дешёвый растворимый кофе.       — Капитан Пак, — Феликс вошёл без стука. — У меня есть кое-что серьёзное. Надо поговорить.       Пак Чонсу медленно перевёл взгляд с окна на Феликса и кивнул на стул напротив.       — Садись. Что там у тебя на этот раз?       Феликс сел, положил папку на стол, открыл её и начал говорить.       Он говорил быстро, горячо, с той страстью, с которой люди говорят о том, во что действительно верят, о том, что действительно важно. О банде в Кымчхон-гу, о схемах, которые он раскопал, о связях, которые проследил, о том, что это не просто мелкие уличные шавки, а часть чего-то большего, чего-то, что тянется выше, к тем, кто реально правит этим городом, к тем, чьи имена нельзя произносить вслух, но можно найти, если копать достаточно глубоко и достаточно долго.       Пак Чонсу слушал. Сначала внимательно, потом с нарастающей усталостью, потом с тем особенным выражением, которое появляется на лице у людей, которые уже слышали это тысячу раз и знают, чем всё закончится.       Когда Феликс закончил, капитан вздохнул.       — Феликс, — сказал он, голос его звучал обречённо. — Ты, наверное, забыл, в каком мы отделе и чем мы занимаемся. Посмотри вокруг. Киберпреступность. Интернет. Компьютеры. А то, что ты принёс — это не наши игрушки. Это не твой уровень, и даже не мой.       — Но я уже всё раскопал! — Феликс подался вперёд, чувствуя, как внутри закипает злость. — У меня есть адреса, имена, схемы, доказательства! Осталось только передать это в отдел по борьбе с организованной преступностью, чтобы они...       — Чтобы они что? — перебил Пак Чонсу. — Чтобы они сказали спасибо и отправили тебя нахуй, потому что ты лезешь не в своё дело? Феликс, ты уже не первый год здесь работаешь. Ты должен понимать, как это устроено.       — Я понимаю, как это устроено, — Феликс сжал кулаки, стараясь не сорваться, стараясь говорить ровно, хотя внутри уже всё кипело, бурлило, рвалось наружу. — Я понимаю, что все эти отделы, все эти начальники, все эти структуры просто делают вид, что работают, а на самом деле... На самом деле те, кто должен ловить преступников, просто сидят на жопе ровно и ждут пенсии! На самом деле...       — Феликс, — голос капитана стал жёстче. — Ты омега. Прими уже это.       Тишина.       Феликс замер.       Смотрел на своего начальника и не верил тому, что слышит.       — Что? — переспросил он. — Что вы сказали?       — Ты омега, — повторил Пак Чонсу. — И сколько бы ты ни пил свои подавители, сколько бы ни старался быть крутым, сколько бы ни лез в дела, которые тебя не касаются, ты всегда будешь омегой. Омеги сидят в кабинетах, пишут отчёты, ловят школьников, которые травят друг друга в соцсетях, и радуются, что у них есть работа. А не лезут в бандитские разборки, не рискуют жизнью, не пытаются быть героями. Потому что герои из омег получаются только в дорамах. А в реальной жизни омеги либо дохнут молодыми, либо рожают детей и сидят дома.       Феликс смотрел и чувствовал, как внутри закипает такая злость, такая ненависть, такое желание разнести всё вокруг, что он еле сдерживался, чтобы не вцепиться этому мудаку в глотку.       — Вы серьёзно? — спросил он. — Вы серьёзно сейчас это говорите? В двадцать первом веке?       — Я говорю правду, — перебил капитан. — Ту, которую ты не хочешь слышать. Такие дела передаются в отдел по расследованию организационных преступлений, а там сидят альфы, которые на омег смотрят, как на пустое место. И даже если ты сунешься к ним с этой папкой, они просто выкинут тебя за дверь, а потом посмеются над тобой в курилке.        — Да пошли вы, — выдохнул Феликс, вскакивая. — Вы просто ничего не хотите делать! Вы просто боитесь! Вы просто...       — Феликс.       — А знаете, что я вам скажу? — Феликс уже не мог остановиться. — Знаете, кто реально правит этим городом? Клан Хван! Вот кто! Им всё можно, они делают что хотят, они убивают, грабят, насилуют, а полиция... полиция просто делает вид, что ничего не происходит! Потому что боится! Потому что у них везде свои люди! Потому что...       Пак Чонсу встал и посмотрел на Феликса так, что тот вдруг понял: он перешёл черту.       — Ты, — сказал капитан тихо, — иди домой. Проспись. Отдохни. А завтра, если поумнеешь, придёшь и напишешь заявление на перевод в архив, где будешь сидеть тихо и не выёбываться. А если нет — уволю к хуям собачьим. Свободен.        Феликс стоял, смотрел на него, и внутри всё кипело, бурлило, рвалось наружу.       Но он промолчал. Развернулся и вышел, даже не забрав папку. Папка осталась лежать на столе капитана. Вместе со всей его работой, со всей его надеждой, со всем тем, что он делал последние две недели, не спал ночами, впивался глазами в монитор, рисковал...       — Суки, — прошептал Феликс, выходя на улицу. — Суки поганые.       Сеул встретил его привычным серым небом и мелким, противным дождём, который начинался всегда неожиданно и всегда не вовремя, будто сам город решил подлить масла в огонь, будто решил добить его окончательно.       Феликс шёл домой пешком.       Не потому, что не было денег на такси — деньги были, а потому что нужно было выплеснуть злость, нужно было пройтись, нужно было успокоиться, прежде чем запереться в своей конуре и проклинать весь мир до утра.       Он шёл и бормотал под нос:       — Иди домой, проспись... Омега, прими уже... Клан Хван, блять, клан Хван, который даже не существует, потому что никто не знает их имён, потому что они как призраки, как тени, как...       Он толкнул дверь своей квартиры.       И замер.       За его кухонным столом сидел он — Хван Хёнджин по кличке Андо собственной персоной, а в руках он держал сковородку.       — Привет, — сказал Хёнджин, глядя на него с той самой усмешкой, которая снилась Феликсу пять лет, и постучал пальцем по сковородке.       Феликс стоял в дверях и не мог пошевелиться. Не мог говорить. Не мог дышать.       Потому что человек, которого он искал пять лет, человек, который перевернул его жизнь, человек, чьё имя он носил в себе как проклятие, сидел сейчас на его кухне, с его сковородкой в руках, и улыбался так, будто они старые знакомые.       Хван Хёнджин совсем не изменился, даже не постарел. Единственное, стал чуть больше в плечах, ну и волосы были длиннее.        — Ты... — выдохнул Феликс. — Ты как... откуда... как ты...       — Долгая история, — Хёнджин пожал плечами. — Садись. Чай будешь? Я тут заварил. Правда, заварка у тебя так себе, но я не привередливый.       Феликс смотрел на него.       И чувствовал, как мир вокруг схлопывается в точку. В точку, в которой существовали только он, Хёнджин и эта грёбаная сковородка.       — Ты сменил квартиру, — сказал Хёнджин, оглядывая помещение с одобрением. — Эта мне больше нравится. Места побольше и окна нормальные. И вообще чувствуется, что человек старался сделать свою жизнь чуть менее убогой.       Он провёл пальцем по поверхности сковородки и поднял бровь, глядя на Феликса с искренним любопытством.       — Ух ты, — сказал он, вроде как даже удивленно. — Это же антипригарное покрытие? Ты теперь с антипригарными сковородками живёшь? Прогресс, Феликс. Я горжусь тобой. Пять лет назад была какая-то ржавая рухлядь, которую страшно в руки брать, а теперь — почти что люкс. С такими темпами через пять лет у тебя будет посуда из нержавейки, а там, глядишь, и до тефлоновых казанов доберёмся.       Феликс дёрнулся, попятился назад. Один шаг, второй, третий, а затем уперся спиной во что-то мягкое.        Феликс обернулся и увидел их. Двое громил, которые пять лет назад вломились в его старую квартиру, выломали дверь, держали его, пока этот наглый мудак переодевался в его ванной. Они склонили головы, и Феликс вдруг понял: они кланяются ему.       — Не бойтесь, господин, мы не причиним вам вреда, — сказал тот, что слева, — вы теперь свой.       — Какой ещё свой? — выдохнул Феликс, пятясь обратно в комнату, потому что у двери было не легче, чем у стола, где сидел Хёнджин с этой грёбаной сковородкой, и потому что стоять между двумя громилами и сумасшедшим мафиози было вариантом так себе. — Что вам от меня надо?        Омега полез в карман своих брюк, желая как можно скорее вызвать отряд, но громила справа выхватил телефон быстрее, чем Феликс успел его хотя бы разблокировать.        — Феликс, не начинай песни про полицию и закон, — устало сказал Хёнджин, без угрозы, просто констатация факта, будто объяснял ребёнку, который никак не хочет понимать очевидных вещей. — Сядь. Поговорим.       — Пошёл ты! — Феликс плюнул бы ему в лицо, если бы мог, если бы расстояние позволяло. — Я пять лет тебя искал, чтобы ты ответил за все грехи, которые совершил, а не для того, чтобы разговаривать.        Хёнджин вздохнул.       — Ты знаешь моё имя, — сказал он. — Помнишь же? Пять лет назад я сказал его тебе. Шёпотом на ухо. Так, чтобы никто не слышал, только ты. — Феликс молчал, лишь смотрел, прищуриваясь. — В моём мире, — продолжил альфа, — тот, кто знает настоящее имя члена семьи Хван, либо мёртв, либо сам становится семьёй. Третьего не дано. Это закон и правило. Это то, что работает дольше, чем существует эта страна, дольше, чем существуют ваши продажные законы и ваши никчёмные полицейские участки.       — Что за бред ненормального ты несёшь? — выплюнул Феликс. — Я не хочу иметь ничего общего с тобой, с твоими бандитами, с твоим кланом, с этим дерьмом. Единственное, что я хочу, так это посадить тебя, чтобы ты и весь твой клан сгнил в тюрьме.        — Посадить? — Хёнджин усмехнулся. — И как успехи? Поймал хоть кого-то? Посадил? Довёл до приговора? Покажи мне хоть одного члена клана Хван, который сидит в тюрьме. Покажи мне хоть одно дело, которое дошло до суда. Покажи мне хоть что-то, кроме твоей веры в справедливость, которой не существует.       Феликс открыл рот, но тут же закрыл. Потому что ловить было некого. Потому что клан Хван был неуловим. Потому что все его пять лет поисков закончились ничем, потому что каждый раз, когда он подбирался близко, ниточка обрывалась, свидетель исчезал, доказательства растворялись, будто их и не было.       — То-то же, — кивнул Хёнджин. — Ты так и не смог до меня добраться, хотя я, между прочим, сам к тебе пришёл. Сижу на твоей кухне, пью твой чай, трогаю твою сковородку. А ты даже не знал, что я рядом.       — Зачем? — выдохнул Феликс. — Зачем ты пришёл? Зачем ты сказал мне имя тогда? Зачем, блять, ты вообще существуешь в моей жизни?       Хёнджин смотрел на него очень долго и очень пристально, в этом взгляде было что-то такое, от чего у Феликса внутри всё переворачивалось, от чего подкашивались колени, от чего хотелось провалиться сквозь землю.       — Потому что ты мой, — сказал Хёнджин просто. — С той секунды, как не прошёл мимо. С того момента, как притащил меня к себе. С той секунды, как посмотрел на меня со сковородкой в руках, готовый защищать, даже не зная, от кого. Ты мой, Феликс. И я забираю тебя.       — Ты совсем ненормальный, что ли? — Феликс усмехнулся, слушая этот бред. — Ты совсем с катушек слетел? И если ты думаешь, что можешь просто ворваться в мою жизнь и...       — Я уже ворвался, — перебил Хёнджин. — Пять лет назад. И ты сам меня впустил.       — Я тебя впустил? — Феликс задохнулся от возмущения. — Я тебя спас, мудак, а ты сделал так, что я не могу спать по ночам, не могу думать ни о чём другом, не могу...       Он замолчал, потому что сказал лишнее. Хёнджин улыбнулся, будто ждал именно этих слов.       — Не можешь думать ни о чём другом? — переспросил он. — Обо мне? Пять лет?       — Замолчи.       — Ты искал меня.       — Замолчи, я сказал.       — Ночами спать не мог. Может, ещё и жизнью рисковал?        — Заткнись нахуй!       — На том складе, — Хёнджин сделал паузу, будто специально играя на нервах омеги, — на севере Сеула, когда тебя поймали те трое ублюдков... ты думаешь, это просто повезло, что кто-то пришёл и пристрелил их?       Феликс замер.       — Ты знаешь, кто это был? — спросил Хёнджин. — Ты знаешь, кому обязан тем, что тебя не изнасиловали, не убили, не выбросили в реку? — Феликс сглотнул. Он не хотел слушать дальше, потому что в глубине души уже догадался обо всём. — Ты думал, Бог? — альфа усмехнулся. — Или Дьявол? Нет, Феликс. Это был я. Я пристрелил их. Три выстрела — три трупа. Потому что я знал, где ты, с кем ты, что делаешь.       Феликс смотрел на него и не верил, не мог поверить.       — Им повезло только из-за того, что ты рядом был. Иначе их ждала бы гораздо более ужасная смерть, чем те пули, которые я им подарил. Я всегда тебя спасал, — сказал Хёнджин. — Все пять лет. Каждый раз, когда ты лез не в своё дело. Я убирал тех, кто мог тебя убить. Я прикрывал тебя. Я ждал.       — Чего ждал?       — Этого момента, — Хёнджин шагнул к нему.        — Нет, — Феликс покачал головой, пятясь назад, пока не упёрся спиной в стену, не зная куда себя деть.        Двое громил бесшумно вышли из квартиры, оставляя омегу и альфу наедине. Феликс зажмурился, совершенно не понимая, что вообще с ним происходит. Он чувствовал давление, снова чувствовал запах ванили и табака, который хоть и пытался игнорировать. Не мог, потому что перед ним был доминантный альфа, чьё присутствие чувствовалось особо ярко. Тупые феромоны, тупой альфа, который ими пользовался, лишая воли.       Хёнджин подошёл ближе, Феликс сильнее вжался в стену. Как же его бесила эта уязвимость.       — Зачем ты искал меня, Ли Феликс? Для чего?        — Заткнись!       — Ты дрожишь, — Хёнджин остановился в полуметре. — Я начинаю чувствовать твой запах. Твои подавители работают всё хуже. Что это? Какие-то цветы или…        — Заткнись, сказал же!       Феликс размахнулся и ударил.       Всей злостью, всей болью, всеми пятью годами бессонных ночей, ударил кулаком прямо в лицо, в этот идеальный нос, в эту насмешливую улыбку, в этого человека, который сломал его жизнь, даже не прикасаясь, который спас его, даже не спрашивая, который теперь стоял перед ним и говорил такие вещи, от которых внутри всё переворачивалось.       Удар получился хорошим.       Хёнджин качнулся, чуть-чуть, едва заметно, но качнулся. Из его правой ноздри тонкой струйкой потекла кровь. Такая же, как тогда, пять лет назад, только теперь наоборот, только теперь не он истекал кровью на руках у Феликса, а Феликс стоял перед ним с напряжённым кулаком и чувствовал, как внутри всё ликует и ужасается одновременно.       Он поднёс руку к лицу, посмотрел на кровь на пальцах, перевёл взгляд на Феликса и улыбнулся.       — Хорошо, — сказал Хёнджин. — Хорошо бьёшь. Я запомню.       А потом он сделал то, от чего Феликс забыл, как дышать.       Выпустил феромоны. Не постепенно, не дозированно, не пытаясь контролировать — выпустил на полную мощность. Запах табака и ванили ударил в ноздри с такой силой, что Феликс пошатнулся.       Не от физического воздействия — от того, что его собственное тело, тупое, предательское, омежье тело, отреагировало мгновенно, без спроса, без разрешения, без учёта его желаний. Колени подогнулись, дыхание перехватило, в голове зашумело, а где-то глубоко внутри, в самом низу живота, запульсировало то, что он почти всю жизнь глушил подавителями, игнорировал, отрицал, заливал работой и учёбой.       — Ты сейчас пойдёшь со мной, — сказал Хёнджин, подходя ещё ближе. — Добровольно или нет — твой выбор. Но ты пойдёшь.       — Нет... — выдохнул Феликс, пытаясь собраться, пытаясь сопротивляться, пытаясь не поддаваться. — Нет, я не... ты не можешь... это незаконно...       — Закон? — Хёнджин усмехнулся. — Ты всё ещё веришь в этот ваш закон? После всего, что видел? После того, как твой начальник сказал тебе, что омегам не место в полиции? После того, как тебя вышвырнули с твоей же работой? Закон — это то, что мы пишем, Феликс. Для таких, как вы.       — Ты... ты просто... — Феликс задыхался — не то от феромонов, не то от злости, не то от всего сразу. — Ты просто мудак, который решил, что ему всё можно! Ты думаешь, я соглашусь? Ты думаешь, я пойду с тобой просто потому, что ты так хочешь? Да пошёл ты нахуй, Хван Хёнджин! Пошёл ты со своей семьёй, со своим кланом, со своей грёбаной мафией! Я лучше сдохну, чем переступлю  порог этой квартиры с таким дерьмом, как ты.        — Я тебя не спрашиваю, — Хёнджин взял Феликса за плечи. — Ты сейчас идёшь со мной.       — Руки убрал! — Феликс дёрнулся, вырываясь, брыкаясь, пытаясь высвободиться из этого захвата, который не был захватом, но от которого почему-то не получалось уйти. — Убери от меня свои грязные лапы, понял? Я не пойду с тобой никуда, я лучше...       Он все таки вырвался, или Хван Хёнджин просто позволил ему вырваться.        — Не подходи! — крикнул Феликс, выставляя руки вперёд. — Не подходи ко мне.        Хёнджин стоял и смотрел на него. Так обычно смотрят на дикого зверька, который ещё не понял, что клетка уже захлопнулась.       — Феликс, — сказал он тихо. — Всё уже решено. Не раздражай меня своим поведением.        — Нет!       — Да.       И Хёнджин шагнул вперёд.       Феликс замахнулся снова, но удар даже не достиг цели, потому что Хёнджин перехватил его руку на полпути, сжал запястье, дёрнул на себя, и ударил лбом в переносицу, точно так же, как пять лет назад. Феликс почувствовал только, как подкашиваются ноги, как мир вокруг темнеет.        Хёнджин подхватил его, не давая упасть. Прижал к себе. Вдохнул запах — тот самый, омежий, который Феликс так старательно глушил подавителями, но который всё равно пробивался.        — Всё-таки цветы, — альфа прикрыл глаза. — Жасмин. Жасмин — это ночной цветок. Он пахнет сильнее в темноте. Идеально, — он больше не позволил себе слабости и мгновенно изменился в лице.— Минхёк, — бросил он через плечо. — Дверь.       — Сделано, господин Андо.       — Ёнхи, — Хёнджин перехватил Феликса поудобнее, беря его на руки. — Машину к подъезду. И чтобы никто не видел. Ни одна живая душа.       — Будет сделано, господин.       Хёнджин вышел из квартиры, неся на руках бессознательного Феликса.       В голове была одна единственная мысль — Хёнджин одним словом отрезал крылья этому бедному омеге ради своих целей. 

***

      В машине было тихо.       Только редкие капли дождя, которые всё ещё барабанили по крыше, создавая тот самый ритм, под который хорошо осознаётся то, что до этого момента как-то не желало показываться наружу, потому что показывать слабость в этом мире было смерти подобно, а то, что Хёнджин сейчас чувствовал, слабостью называть было нельзя, но и силой тоже язык не поворачивался.       Феликс лежал у него на коленях: без сознания, расслабленный, беззащитный, с разметавшимися по ткани дорогих брюк светлыми волосами, ещё влажными после дождя, и с красным пятном на переносице, там, где Хёнджин его ударил, чтобы не тратил силы на бессмысленное сопротивление.       Хёнджин смотрел на омегу, которого охранял, прикрывал, убирал с его пути всех, кто мог бы причинить вред, и при этом ни разу за эти пять лет не позволил себе просто взять и посмотреть.       — Веснушки, — сказал он вдруг вслух удивленно, голос в тишине салона прозвучал неожиданно громко.       Минхёк на переднем сиденье дёрнулся, но промолчал, только уши навострил, как пёс, учуявший интересное.       — Ты посмотри, — Хёнджин провёл пальцем по щеке Феликса. — У него веснушки, а я и не замечал раньше. Только сейчас, когда он в отключке и не рыпается, — он усмехнулся своим мыслям. — Мелкие такие, по переносице рассыпаны и на скулы немного заходят. Днём, наверное, видны сильнее.        Ёнхи за рулём кашлянул, но промолчал, только скорость чуть сбавил, чтобы машина шла плавнее, чтобы не трясло на кочках. Создавая атмосферу, так сказать.       Хёнджин убрал прядь волос с лица Феликса, заправил за ухо, и замер, разглядывая.       — Губы у него красивые, — сказал он задумчиво. — Чётко очерченные и такие мягкие на вид. Нижняя чуть полнее верхней. И цвет такой... живой. Даже сейчас, после того, как я его вырубил.       Он провёл большим пальцем по нижней губе Феликса, едва касаясь, чувствуя тепло и мягкость.       — Интересно, он целоваться умеет вообще? — хмыкнул он. — Хотя с таким характером, скорее укусит, чем поцелует.       Минхёк не выдержал, фыркнул, но быстро закашлялся, делая вид, что подавился слюной.       — Ты там это, — бросил Хёнджин, не отрывая взгляда от Феликса. — Не подглядывай.       — Я и не подглядываю, господин Андо, — тут же ответил громила. — Я просто слушаю. Вы такие приятные вещи редко говорите.       — Заткнись.       — Молчу.       Хёнджин снова посмотрел на Феликса.       На его длинные ресницы с лёгким изгибом, они отбрасывали тени на щёки, делали его похожим на кого-то из тех ангелов, которых рисуют на старых иконах в храмах, куда его в детстве таскал папа, пока был жив.       — Ангел, — сказал он тихо. — Ангел со сковородкой. Крылышки, наверное, вон там, за спиной, только он их прячет, чтобы не палиться. А нимб над головой светится, когда он злится. А он злится постоянно, я заметил.       Хёнджин погладил Феликса по голове — по волосам, мягким, чуть влажными из-за дождя.       — Упрямый, как баран, — продолжил он. — Я за ним пять лет наблюдал — он ни разу не сдался, ни разу не отступил. Даже когда те трое на севере его чуть не убили, он снова полез. Потому что он такой, не умеет останавливаться, — альфа покачал головой. — Идиот, — сказал он с неожиданной нежностью. — Герой хренов. Думает, что может изменить этот мир, что может победить систему, что может... что может меня поймать, — он усмехнулся. — А в итоге сам попался. Лежит на моих коленях, как котёнок, и даже не знает, что вся его жизнь только начинается.       Феликс чуть нахмурился, будто услышал, где-то глубоко внутри его сознание реагировало на этот голос, на этот запах, на это присутствие, даже сквозь отключку.       — Тише, — Хёнджин снова погладил его по голове, успокаивая. — Спи. Набирайся сил. Завтра тяжёлый день будет, знакомство с семьей как-никак.        Минхёк снова кашлянул.       — Молодой господин, — осторожно сказал он. — А он точно согласится? Ну, на семью? Он же Вас ненавидит, кажется.       — Согласится, — спокойно ответил Хёнджин. — У него выбора нет.       — А если он сбежит?       — Куда? — альфа усмехнулся. — От меня? От клана? Из Сеула? Из страны? Я его везде найду.       — А если он...       — Минхёк, — перебил Хёнджин. — Заткнись. Дай мне на него посмотреть.       Минхёк заткнулся.       Хёнджин продолжил смотреть на Феликса. На его веснушки, на его губы, на его длинные ресницы. На то, как он дышит и чуть хмурит брови.       — Красивый, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Реально красивый. Я и не думал, что омеги могут такими быть. Не кукольными, не пластиковыми, не этими... а настоящими. Живыми. Со сковородкой в руках и матом на губах.       Он улыбнулся самому себе. Своим мыслям и этому моменту.       — Молодой господин, — сказал Ёнхи. — Через десять минут будем на месте.       — Хорошо, — кивнул Хёнджин, не отрывая взгляда от Феликса. — Пусть подготовят комнату, ту, что рядом с моей. И пусть никто не шумит. Он устал.       — Слушаюсь.       — Скоро, — Хёнджин ещё раз провёл пальцем по щеке Феликса.  — Скоро ты всё поймёшь. А пока — спи. Сковородку твою, кстати, забрал. На память. Будешь потом мне ей угрожать, как в первый раз.       Он усмехнулся, представив эту картину. Машина плавно затормозила у ворот особняка.       — Приехали.