Лети, Имуги

      Сознание возвращалось медленно: сперва было гудение, похожее на работу кондиционера или системы вентиляции, потом запахи. Запах был самым странным, потому что пахло здесь совсем не так, как пахло в его съёмной квартирке, — пахло здесь чистотой и дорогим кондиционером для белья.       Феликс разлепил глаза.       Перед ним был белый потолок. Не обшарпанный, не в разводах от протечек, как в его спальне, а идеально ровный, матовый, с аккуратной лепниной по краям и встроенными светильниками, которые сейчас не горели.       — Где я, блять... — прошептал он, пытаясь приподняться, и в ту же секунду острая, пронзительная боль ударила в переносицу, заставив его зашипеть сквозь зубы и прижать ладонь к тому месту, куда этот ненормальный мафиози заехал лбом уже во второй раз.       — Не трогай, — раздалось справа.       Феликс дёрнулся, повернул голову и увидел Хёнджина.       Тот сидел в кресле у окна, в футболке-поло, в джинсах, босиком, с чашкой кофе в руках, и смотрел на Феликса с таким видом, будто нормально похищать людей и привозить их неизвестно куда и сидеть рядом, наблюдая за пробуждением.       — Не трогай нос, — повторил он спокойно. — Быстрее пройдёт.        — Где я? — прохрипел Феликс, убирая руку и пытаясь сесть. — Что я здесь делаю? Где это вообще? И почему ты опять меня вырубил?       — В следующий раз постараюсь не портить твой внешний вид, — Хёнджин пожал плечами. — Хотя ты сам напросился, не надо было в меня кулаками тыкать.       — Я тебе в следующий раз яйца оторву, понял? — Феликс сел окончательно, свесил ноги с кровати и понял, что на нём та же одежда, в которой он был до этого. Спасибо, что не раздели — хоть какое-то уважение к личным границам. Хотя какие, нахуй, границы, когда тебя похищают. — Я требую, чтобы ты немедленно вернул меня обратно! Это незаконно!        — Феликс, — перебил Хёнджин. — Я тебе уже всё объяснил. Ты знаешь моё имя. Ты знаешь, кто я. И теперь ты здесь, потому что другого выхода нет.       — Нахуй мне сдались твои объяснения? — Феликс вскочил, пошатнулся, схватился за спинку кровати, чтобы не упасть, и заорал, срывая голос: — Ты меня похитил, понял? Похитил, увёз неизвестно куда, держишь тут как пленника, и говоришь мне про какие-то объяснения?       — Ты в сердце клана Имуги, — перебил его Хёнджин.       Феликс замер.       С открытым ртом. С бешено колотящимся сердцем, которое вдруг пропустило удар, а потом забилось с такой силой, что казалось, рёбра сейчас треснут.       — Что? — переспросил он.       — Сердце клана Имуги, — повторил Хёнджин. — Главный дом семьи Хван. То самое место, которое ты искал пять лет, не находя даже намёка. Добро пожаловать в змеиное логово.       Феликс смотрел на него и не верил.       Не мог поверить.       Пять лет.       Пять грёбаных лет он искал хоть какую-то зацепку, хоть какую-то ниточку, хоть какой-то намёк на то, где базируется этот проклятый клан, где живут эти неуловимые тени, где находится сердце змеи, которую он мечтал если не уничтожить, то хотя бы ранить, хотя бы заставить истекать кровью так же, как она заставляла истекать кровью других.       А теперь он просто валялся в постели в самом центре этого сердца. На идеально белых простынях, пахнущих дорогим кондиционером.       — Ты в моём доме, Феликс, — Хёнджин сделал глоток кофе. — В комнате рядом с моей спальней. В самом защищённом месте во всём Сеуле. И отсюда ты уже никуда не денешься.       — Ты охренел? — Феликс снова завёлся. — Ты думаешь, я соглашусь тут сидеть? Ты думаешь, я буду твоим пленником? Думаешь, я не сбегу?        — Сбежишь — и тебя прирежут через пять минут после того, как выйдешь за порог этой комнаты без меня, — спокойно сказал Хёнджин.       Феликс замолчал.       — Ты знаешь моё имя, — Хёнджин поставил чашку на столик и поднялся, подходя ближе. — Вся семья знает, что ты его знаешь. И теперь у тебя два варианта: либо ты становишься частью этой семьи, либо ты становишься трупом. Третьего не дано. И если ты попробуешь уйти без меня или без моего разрешения, тебя убьют.       — Это... это безумие, — выдохнул Феликс. — Я не просил знать твоё имя! Я не просил впутываться в это дерьмо! Я просто хотел... я просто...       — Ты просто спас меня, — перебил Хёнджин. — Пять лет назад. И этим всё решил.       — Отпусти меня, — Феликс посмотрел ему в глаза, впервые за весь разговор он не кричал. — Просто отпусти. Я никому не скажу. Я забуду твоё имя. Я уеду из Сеула, улечу из страны.       — Не могу, — Хёнджин покачал головой.        — Да пошёл ты! — заорал Феликс. — Пошёл ты со своей семьёй и со своим кланом! Я не буду частью этого дерьма! Я лучше сдохну, чем...       Дверь открылась и в комнату вошёл Минхо.       — Андо, — сказал он, коротко кивнув Хёнджину, и перевёл взгляд на Феликса. — А это, значит, наш знаменитый полицейский? Серин, — представился он, глядя на Феликса. — Можно просто Минхо.       Феликс посмотрел на него и замолчал, Серин тоже не собирался нарушать тишину, разглядывая того, кого выбрал его лучший друг.        — Чего уставился? — спросил омега наконец, когда молчание затянулось. — Никогда омег не видел?       — Видел. Однако меня куда больше забавляет твоя одежда. Полицейский в Имуги, это, — он пробежался по его форме глазами, — весьма необычно, — Минхо прошёл в комнату и остановился рядом с Хёнджином. — Ты, говорят, ему в нос заехал? Серьёзно?       — Он первый начал, — буркнул Хёнджин, и в голосе его послышалась почти детская обида, от которой Феликс на секунду даже забыл, что злится.       — Ты вломился в мою квартиру и начал нести какой-то бред про семью, — огрызнулся Феликс.        — А ты пять лет назад не прошёл мимо, — парировал Хёнджин. — Если бы ты прошёл, ничего бы этого не было. Сидел бы сейчас в своей дыре, пил дешёвый чай и мечтал о большой карьере в полиции.       — Да я тебя...       — Андо, — Минхо кашлянул, привлекая внимание. — Может, не стоит его так злить? Он же омега, они чувствительные, говорят.       — Заткнись, — одновременно сказали Хёнджин и Феликс и также одновременно замолчали, явно не ожидая.        Минхо поднял руки в примирительном жесте.       — Ладно-ладно, я просто мимо проходил, — он повернулся к Хёнджину. — Чит здесь. Спрашивает, можно ли зайти познакомиться с новым членом семьи.       — С каким ещё, нахуй, членом семьи? — взвился Феликс. — Я не соглашался.        — Он всегда так много матерится? — спросил Минхо, Хёнджин просто кивнул. — Сложно придётся…        — Потом, — перебил Хёнджин, глядя на Минхо. — Скажи ему, что мы заняты. И чтобы не совался без спроса.       — Он уже здесь, — раздалось из коридора.       И в дверях появился он.       Хван Джиён. Как муха на говне. Одет с иголочки, пахнет дорогим парфюмом, улыбается так, будто только что выиграл в лотерею.       — Старший наследник второй линии, — представился он, не делая ни шага в комнату, но и не уходя. — Можно просто Чит. А ты, значит, тот самый полицейский, из-за которого весь сыр-бор?       — Для тебя я хён, — автоматически ответил Феликс. Потому что парень перед ним, хоть и альфа из клана Имуги, но объективно младше. — И тебе сказали, что мы заняты.        Джиён усмехнулся.       — Огонь, — сказал он, глядя на Хёнджина. — Твой омега — огонь. Прямо искры летят. Ты уверен, что справишься с таким? Не загрызёт?       — Чит, — голос Хёнджина стал жёстче. — Уйди.       — А чего я? Я просто познакомиться зашёл, посмотреть, кого наш будущий глава в дом привёл, — он перевёл взгляд на Феликса. — Слушай, полицейский, а ты в курсе, что твоя свободная жизнь закончилась?       — Заткнись, — сказал Хёнджин.       — А что такого? Я правду говорю...       Хёнджин двинулся к нему.       — Ещё одно слово, — сказал он тихо, почти шёпотом, параллельно хватая Чита за шкирку, — и я лично прослежу, чтобы ты их больше никогда не произнёс.       Джиён отступил на шаг.       — Ладно-ладно, — сказал он, поднимая руки. — Я понял. Твой омега — священная корова. Трогать нельзя.        — А теперь вышел.       Джиён посмотрел на Феликса, усмехнулся ещё раз и развернулся, уходя.       — Удачи, полицейский, — бросил он через плечо. — Она тебе понадобится. В этом доме долго не живут те, кто не умеет прогибаться.       Дверь закрылась. Хёнджин повернулся к Феликсу.       — Не слушай его, — сказал он. — Он просто...       — Не просто! — заорал Феликс. — Отпусти меня, конченый ты придурок!       Он заметался по комнате, хватая всё, что попадалось под руку: подушку, книгу с тумбочки, какую-то статуэтку. Швырял об стену, об пол, куда попало.       — Отпусти меня! — кричал он, разбивая очередную вещь. — Отпусти, слышишь? Я не хочу! Я не буду! Я лучше сдохну, чем буду жить в этом... в этом...       Он схватил вазу с прикроватного столика и с размаху швырнул её в стену. Ваза разлетелась на десятки осколков. Феликс замер, тяжело дыша, глядя на этот разгром и чувствуя, как внутри всё сжимается от понимания: он в ловушке. В красивой, дорогой, идеальной ловушке, из которой нет выхода.       Минхо, стоявший у двери, смотрел на это с открытым ртом.       — Охренеть, — сказал он тихо. — Он реально боевой.       — Я говорил, — спокойно ответил Хёнджин, глядя на Феликса с тем выражением, которое невозможно было прочитать.        — Заткнись! — заорал Феликс. — Заткнитесь оба! И дайте мне просто... просто уйти!       — Нет, — без эмоций ответил Хёнджин. — Ты не уйдёшь.       — Ненавижу тебя, — выдохнул омега. — Ненавижу.       — Знаю, — кивнул Хёнджин. — Но мне плевать на это.        Альфа стоял посреди комнаты, глядя на Феликса, который только что разнёс половину его имущества об стены, и в этом взгляде не было ни злости, ни раздражения, ни даже удивления. Была только уверенность в том, что рано или поздно этот омега успокоится, примет ситуацию и перестанет метаться, потому что деваться ему всё равно некуда, а Хёнджин умел ждать и умел добиваться своего, даже если для этого требовалось перестоять чужую истерику и вытерпеть пару разбитых ваз.       — Так, — сказал он, когда Феликс наконец затих, рухнув на кровать и закрыв лицо руками, тяжело дыша после этого бессмысленного погрома, который ничего не изменил и ничего не решил. — Давай собирайся.       Феликс даже рук не убрал.       — Сам собирайся, — промямлил он, не поднимая головы. — Желательно убирайся из моей жизни.        — Собирайся, говорю, — повторил Хёнджин, поправляя свою футболку, которая задралась во время его короткой стычки с Джиёном. — У нас через час встреча с отцом. И тебе нужно предстать перед остальными членами семьи. Так что приводи себя в порядок, умывайся, и пойдём знакомиться.       Феликс убрал руки от лица и посмотрел на него так, будто Хёнджин только что предложил ему прыгнуть с моста в Ханган с бетонной плитой на шее.       — Ты с дуба рухнул? — спросил он. Голос звучал хрипло. — Я никуда не пойду. Я из этой комнаты не выйду. Я вообще отсюда не выйду. И встречаться с твоим отцом, с твоей семьёй, с этими... с этими уродами, которые только что обсуждали, прирезать меня или нет, я не собираюсь. Понял? Не собираюсь.       — Собираешься, — спокойно сказал Хёнджин. — Через час.       — Нет!       — Да.       — Я не пойду! — Феликс вскочил с кровати и снова завёлся. — Ты не можешь мне приказывать. Ты просто похититель, бандит, мафиози, который думает, что ему всё можно! Я не пойду ни на какую встречу, я не буду ни с кем знакомиться, я...       — Феликс, — снова перебил Хёнджин. — Ты пойдёшь. Потому что выбора у тебя нет. Потому что если ты не пойдёшь, за тобой придут. Не я — другие. Те, кому плевать на твои истерики, кто просто зайдёт и вытащит тебя силой, не спрашивая разрешения. Я хотя бы пытаюсь быть вежливым. Я не собираюсь ронять своё достоинство перед семьёй из-за того, что мой омега не умеет себя вести.       — Я не твой омега! — заорал Феликс, и в голосе его послышались слёзы, те самые, которые он сдерживал последние полчаса, которые душили его, рвались наружу, но он не позволял им выйти, потому что плакать перед этим мудаком было бы последним унижением. — И я не пойду!       — Пойдёшь.       — Нет!       — Да.       — Нет, блять!       Хёнджин вздохнул. Тяжело. Устало. Так, как вздыхают люди, которым надоело объяснять очевидные вещи тем, кто упорно отказывается их понимать.       И в этот момент Феликс сломался.       Не внешне, а внутри. Где-то глубоко, там, где держалась последняя опора, последняя надежда на то, что всё это просто дурной сон, что он сейчас проснётся в своей кровати, в своей квартире, и ничего этого не было.       Слёзы хлынули сами. Феликс даже не понял, когда это началось, просто вдруг по щекам потекло горячее, он лежал на кровати и рыдал, не в силах остановиться, не в силах взять себя в руки, не в силах даже прикрыть лицо, потому что тело одолела противная дрожь.       — Ты... ты не понимаешь... — выдавил он сквозь рыдания, захлёбываясь словами и слезами. — Так не поступают с людьми, так нельзя…        Омега замолчал, потому что говорить дальше было невозможно, и из груди вырывались только всхлипы, только эти унизительные, детские, невозможные звуки, от которых хотелось провалиться сквозь землю.       Хёнджин смотрел на него, а потом закатил глаза.             — Боже, — сказал он устало. — Серьёзно? Слёзы? Прямо сейчас?       Он развернулся и пошёл к двери.       — Через час, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Приведи себя в порядок. Ванная там, — он махнул рукой в сторону двери в углу. — Я пришлю одежду. И чтобы через час ты был готов.       Дверь закрылась, Феликс остался, заливаясь слезами, чувствуя себя полным ничтожеством, идиотом, который даже не может достойно проиграть, который рыдает перед врагом.        — Ну и зрелище, — раздалось сбоку.       Феликс вздрогнул, обернулся.       Минхо всё ещё стоял у двери, прислонившись плечом к косяку, сложив руки на груди, и смотрел на него с выражением, в котором смешивались жалость и насмешка.       — А ты чего не ушёл? — прохрипел Феликс, вытирая слёзы рукавом, отчего стало только хуже — лицо теперь было мокрым, красным и, наверное, абсолютно дурацким.       — Смотрю, — пожал плечами Минхо. — Интересно же. Первый раз вижу, чтобы кто-то при Хван Хёнджине такую истерику закатывал. Обычно все сразу соглашаются, ну или дохнут. А ты — молодец, держишься.       — Отвали, — выдохнул Феликс.       Минхо усмехнулся, отлепился от косяка и сделал пару шагов в комнату, останавливаясь на безопасном расстоянии, так, чтобы не провоцировать омегу лишний раз.        — Слушай, полицейский, — сказал он негромко. — Я понимаю, тебе сейчас хреново. Реально хреново. Тебя выдернули из твоей жизни, притащили сюда, сказали, что выбора нет.       — Понимает он, — буркнул Феликс, отворачиваясь.       — Понимаю, — повторил Минхо. — Потому что я тоже не по своей воле тут. Ну, то есть, я тут с рождения... — он замялся, подбирая слова. — Я вообще к Хёнджину попал, потому что врезал ему в детстве.       Феликс обернулся.       — Чего?       — Ага, — кивнул Минхо. — Мы подрались в саду, когда нам было по десять. Я ему в солнечное сплетение заехал так, что он полчаса дышать не мог. Должен был сдохнуть за это. А он вместо этого сказал: «Ты теперь мой». И всё. С тех пор я тут.       Феликс смотрел на него и не верил.       — И ты... ты просто согласился?       — А у меня выбора не было, — усмехнулся Минхо. — Как и у тебя сейчас. Но знаешь, что я понял за эти годы?       Феликсу было похуй, что там понял этот альфа, которого он знает две секунды. Он не хотел понимать. Он хотел домой.        — Что он реально своих не бросает. Что он за каждого, кто стал его семьёй, глотку порвёт. Что с ним... — Минхо помолчал. — Что с ним не страшно. Даже в этом аду.       Он развернулся и пошёл к двери.       — В общем, — бросил он уже на пороге, — советую не тупить. Иди умойся, приведи себя в порядок, надень то, что пришлют. И держи спину прямо. Потому что сегодня ты будешь стоять перед людьми, которые держат этот город и страну.        — Ты знаешь его имя, ты тоже его семья? — тихо спросил Феликс.       Минхо замер, оборачиваться не стал, как и отвечать, а затем дверь закрылась и Феликс остался один.        Он правда не собирался выходить к этой шайке преступников, но ванная манила горячей водой и обещанием хотя бы пяти минут покоя. И Феликс, шатаясь, побрёл туда, потому что выбирать всё равно было не из чего.

***

      Феликс уже час с лишним сидел на краю кровати, уставившись в одну точку на стене, и даже не моргал, потому что если бы он начал моргать, пришлось бы признать, что время идёт, что реальность существует, что он всё ещё здесь, в сердце клана, которое он пять лет мечтал, если не уничтожить, то хотя бы ранить, а теперь просто сидел и смотрел, как на вешалке висит одежда, которую ему прислали, будто он какой-то ребёнок, которому папочка выбрал костюм на утренник.       Чёрные брюки из идеальной шерстяной ткани, белая рубашка — явно сшитая на заказ, потому что такие вещи в обычных магазинах не продают. Пиджак того же цвета, что и брюки, с идеально простроченными лацканами и пуговицами из натурального перламутра. Стало противно, потому что эти люди даже в такой мелочи, как одежда для пленника, умудрялись демонстрировать свою власть и проклятую способность покупать всё на свете, включая человеческие жизни.       Феликс не стал одеваться. Сидел в халате и мотал ногой, смотрел, как настенные часы отсчитывают минуту за минутой. Сначала час, который Хёнджин ему дал, потом ещё десять минут сверху, потом ещё десять, пока стрелка не перевалила за двадцать.       Дверь открылась без стука, когда Хёнджин вошёл в комнату, Феликс сразу понял, что тот зол.       Не просто раздражён, не просто недоволен, а зол так, как бывают злы люди, которые привыкли, что их приказы выполняются беспрекословно, и вдруг сталкиваются с неподчинением. Он остановился посреди комнаты, окинул взглядом Феликса, потом вешалку с нетронутой одеждой, потом снова Феликса.       — Ты почему не одет? — процедил альфа.       Феликс, если бы был нормальным омегой, послушался, хотя бы для того, чтобы сохранить свою никчёмную жизнь. Но нормальным он не был, не в эту секунду, когда страх выгорел до серой пыли и осталось хрен пойми что. Там уже точно не до инстинкта самосохранения — только тупое упрямство и желание сделать назло, даже если это будет стоить жизни.       — А нахуй мне одеваться? — спросил он, глядя Хёнджину прямо в глаза, не моргая, словно проверяя, кто первый сломается. — Я же сказал, что никуда не пойду.       — Мы это уже обсудили.       — Обсудили, — согласился Феликс, голос звучал лениво. Он закинул ногу на ногу и, совершенно теряя интерес к альфе, начал разглядывать свои руки. — И я своё решение не поменял.       Хёнджин сделал шаг вперёд.       — Феликс, — он втянул воздух глубже, — в последний раз прошу нормально: оденься и выйди со мной.       — Я лучше сдохну, — омега дёрнул плечом, — чем буду вашей ёбаной марионеткой.       Хёнджин смотрел на него долго, а Феликс не мог прочитать это выражение лица. Из-за этого змеиного прищура на красивом лице было невозможно мыслить здраво — он просто гипнотизировал и сбивал с толку.       — Герой, — усмехнулся он. — Думаешь, смерть это просто? Думаешь, ты такой смелый, что готов умереть?       — Думаю, смерть лучше, чем быть рядом с таким, как ты, — перебил Феликс, вставая. — Я не выйду отсюда.       Рука альфы скользнула под пиджак, и через секунду в его ладони уже лежал чёрный матовый пистолет. Он подошёл вплотную и приставил холодный металл к виску Феликса, омега почувствовал, как по коже побежали мурашки, не только от страха, а от осознания, насколько этот человек не колеблется.       — Одевайся, — хрипло сказал Хёнджин.       — Нет, — выдохнул Феликс, упрямо глядя ему в глаза.       — Одевайся, — повторил альфа, чуть сильнее надавливая стволом.       И в какой-то момент что-то внутри Феликса щёлкнуло, нервы лопнули, тело само рванулось вперёд, отрабатывая то, чему учили на курсах самообороны: перехват, выворот запястья, смещение корпуса, и вот уже пистолет в его руках, направленный в грудь Хёнджина, туда, где под дорогой рубашкой билось сердце. Оказывается, даже у такой мрази, как Хван Хёнджин, оно было.        — Похвально, — усмехнулся альфа. — Честно, я не ожидал, что ты рискнешь это сделать.        — Я тебя пристрелю, если не отпустишь, — Феликс, хоть и выглядел со стороны абсолютно серьёзным, дрожь в руках унять не мог.       Он был полицейским из отдела киберпреступности, чёрт возьми, он разбирал сервера и цифровые следы, а не чужие черепа, и пистолет в руках ощущался чужим и неправильным.        — Пристрелишь? — Хёнджин приподнял бровь, шагнул ближе, так, что дуло упёрлось ему в грудь сильнее. — Давай, стреляй. Только если ты меня сейчас пристрелишь, тебя через секунду пристрелят в ответ, и поверь, мои люди не промахиваются.       — Мне уже всё равно! — сорвался Феликс, слёзы выступили на глазах, злые, унизительные. — Зато такая мразь, как ты, наконец-то сдохнет, и мир станет чище, и ты больше не будешь портить людям жизнь, и...       — И ты умрёшь, — перебил его Хёнджин спокойно, даже мягко, будто объяснял ребёнку простую истину. — И ничего не изменится. Мой отец всё ещё будет главой клана, дяди всё ещё будут крутить людьми, как хотят, а ты станешь просто статистикой, очередным омегой, который решил поиграть в героя.       Он наклонился ещё ближе, намеренно, давя не силой, а присутствием. И именно в этот момент воздух в комнате стал гуще. Феликс сначала не понял, что происходит, а потом до него дошло, когда по позвоночнику прокатилась горячая волна, когда ноги стали ватными, а сердце забилось быстрее, не от страха, а от другого.       Феромоны.        Как же Феликс ненавидел эту свою сторону, которая при малейшей возможности была готова поддаться — или, блять, отдаться.        Хёнджин выпустил их осознанно. Сделал так, потому что это было удобно. Потому что он мог прогнуть под себя даже того, кто пил подавители и ненавидел его до глубины души.        — Стреляй, — сказал Хёнджин уже шёпотом. — Давай, малыш, я даю тебе шанс. Убей меня. Просто нажми, перестань дрожать. Ты же мечтал об этом пять лет.       Голос его обволакивал, скользил по коже, и Феликс чувствовал, как злость растворяется в унизительном тепле, как пальцы слабеют, как пистолет становится тяжелее, как перед глазами всё немного плывёт.       — Ты специально это делаешь, да? — выдохнул он, но это прозвучало уже не как обвинение, а как жалоба. — Думаешь, я сейчас тут перед тобой растаю и сразу стану послушным?       — По правде говоря, я понятия не имею, что мне сделать, чтобы ты стал послушным, — Хёнджин облизал свою нижнюю блядскую губу, его ладонь поднялась к лицу Феликса, коснулась светлых прядей, медленно накрутила их на палец. — Но я попытаюсь. В конце концов, каким бы упрямым ты ни был, твоя природа тебя предаст.        Альфа дёрнулся вперёд сам, намеренно усилив давление ствола на свою грудь.       — Ненавижу тебя, — прошептал Феликс и опустил пистолет.        Тогда Хёнджин обхватил руку Феликса и вернул её на прежнее место. Сухой щелчок прозвучал в тишине, как издевка. Ни выстрела, ни крови.       — Не заряжен, — на лице альфы засияла довольная улыбка. — Я не настолько идиот, чтобы давать тебе реальное оружие.       Пистолет выпал из рук Феликса, пальцы больше не слушались. Хотелось спрятаться, исчезнуть, лишь бы этот проклятый запах перестал сводить с ума.       Хёнджин перехватил его дрожащие руки, большим пальцем провёл по запястью, создавая иллюзию спокойствия. Второй рукой он взял его за подбородок, заставляя поднять голову.       — Слушай меня, — сказал он тихо. — Ты сейчас идёшь в ванную, умываешься, приводишь себя в порядок. Потом надеваешь одежду. И выходишь со мной. Понял?       Феликс пытался собрать мысли, но они расползались, как расплавленный воск, тело плавилось под этим запахом, под тем, как пальцы альфы чуть сильнее сжали подбородок.       — Понял? — повторил Хёнджин уже чуть громче.       — П… понял, — выдавил Феликс, ненавидя себя за то, как легко это прозвучало.       Хёнджин отпустил его медленно, позволив пальцам скользнуть по щеке, словно стирая слёзы, поднял пистолет с пола и направился к двери, снова становясь холодным.       — Десять минут, — бросил он через плечо. — Иначе я вернусь, и в следующий раз пистолет будет заряжен.       Феликс остался один. Посреди комнаты, с трясущимися руками, мокрым от слёз лицом и одной единственной мыслью в голове:       Что, блять, вообще происходит? И как он, чёрт возьми, позволил всему этому случиться?        Через десять минут он вышел в коридор: одетый, причёсанный, с сухими глазами и прямой спиной. В той комнате, а скорее клетке, всё ещё витал запах тошнотной ванили и табака. Тупой альфа со своими тупыми феромонами, от которых хотелось лезть на стенку, а желательно задохнуться навсегда.        Хёнджин вёл Феликса по бесконечному коридору, который тянулся через всё крыло особняка, и Феликс, даже несмотря на своё внутреннее состояние, не мог не разглядывать то, мимо чего они проходили, потому что это было не просто богато — это было запредельно богато. Стены были обиты тканью кремового цвета, с едва заметным рисунком, который угадывался только при определённом освещении, и Феликс, который никогда в жизни не интересовался дизайном интерьеров и вообще в этом ничего не смыслил, вдруг поймал себя на мысли, что бессовестно разглядывает все вокруг.        Хёнджин, заметив восторженные глаза омеги, усмехнулся.        — Слушай внимательно, — заговорил Хёнджин, не оборачиваясь. — Клан Имуги состоит из трёх линий. Первая линия — мой отец, Хван Сонхи. Он — Старший, главный, тот, с кем ты сегодня будешь разговаривать в первую очередь. Вторая линия — мой дядя, Хван Джун, кличка Гадюка. У него есть сын, Джиён, которого ты уже видел, кличка Чит. Третья линия, — продолжил Хёнджин, — мой младший дядя, Хван Ынбёль, он же Вельвет. У него два сына-омеги — Атлас и Муар. Двойняшки. Ты с ними подружись, они хорошие.       Хёнджин шёл быстро, а Феликс, несмотря на всё своё желание послать этого мудака куда подальше и не слушать его лекции по семейной иерархии, ловил себя на том, что запоминает, что раскладывает по полочкам. Кто знает, может, он сбежит и сможет использовать эту информацию?        — В зале будут все, — продолжал Хёнджин. — Гадюка и Чит будут тебя провоцировать — не поддавайся им. Что бы они ни говорили, как бы ни пытались вывести из себя, молчи и делай вид, что тебе всё равно. Понял?       — Понял? — передразнил его Феликс себе под нос, но Хёнджин услышал.       — Впредь не смей меня передразнивать, — он чуть повернул голову, но не остановился. Феликс закатил глаза. — Если ты начнёшь показывать свой характер, они используют это против нас, — альфа осёкся.        — Каких нахрен нас? — фыркнул Феликс. — Нет никаких нас. Есть ты, есть я, и я вообще не понимаю, какого хрена я тут делаю.       — Пытаешься выжить, — Хёнджин усмехнулся и зашагал быстрее, слушая, как Феликс пытается успеть за ним на неудобной обуви. Он ведь всю жизнь ходил в кроссовках, а тут богатая семейка обула его в какие-то туфли. — День первый проходит не очень.       Альфа вдруг резко остановился. Феликс, который буквально бежал за ним, врезался лицом прямо широкую в спину.       — Да блять, — выдохнул он, пытаясь отшатнуться, но Хёнджин уже развернулся и перехватил его за талию, удерживая, не давая упасть или отступить, прижимая к себе так близко, что Феликсу захотелось блевануть прямо на его идеальный костюм.       — Ты слишком много материшься, — голос его был тише обычного, он осматривал совершенно дезориентированного омегу и ухмылялся, прекрасно осознавая, что следующие слова его выбесят. — Это надо исправлять, я не хочу, чтобы моего омегу называли матершинником.        — Руки убрал! — Феликс дёрнулся, пытаясь вырваться. — Отпусти.        — Отпущу, — кивнул Хёнджин, но не отпустил, а наоборот, чуть притянул ближе, наклоняясь к уху. — Но сначала запомни: когда мы зайдём в зал, ты поклонишься. И без твоих поганых словечек. Ты выглядишь слишком красиво, чтобы звучать так грязно.       Феликс замер, сглотнул и сжал челюсти.        — Что? Что сделать?        — Поклониться, — повторил Хёнджин. — Традиционный корейский поясной поклон перед моей семьёй.        — Может, мне ещё на колени встать? — Феликс рванулся, на этот раз сильнее, и Хёнджин наконец отпустил его, но не отошёл — остался стоять рядом, глядя сверху вниз с этим своим невозможным выражением лица. — Я никогда в жизни не буду кланяться таким мразям.        — Ты сейчас не полицейский, — спокойно сказал Хёнджин. — Ты здесь — омега, поэтому ты будешь делать то, что говорят.       — Не буду.       — Феликс, — голос Хёнджина стал жёстче, в нём появилась та стальная нотка, которая уже звучала сегодня в комнате, когда пистолет был приставлен к виску. — Ты хоть представляешь, кто там сидит? Там сидит мой отец — человек, который лично убил больше людей, чем ты видел в своей полицейской практике. Там сидит мой дядя — Гадюка, который может улыбаться тебе в лицо, а сам в это время выбирать, в каком лесу закопать твой труп. Там сидит его сын — Чит, у которого мозгов меньше, чем у любой обезьяны из зоопарка. Думаешь, они будут с тобой церемониться, если ты не проявишь уважение?       Феликс молчал, сжав зубы, чувствуя, как внутри всё кипит от бессильной злобы.       — Ты поклонишься, — подытожил альфа. — И будешь сидеть молча, пока с тобой не заговорят. Будешь кивать, когда надо, отвечать, когда спросят, и молчать, когда не спрашивают.       Он отступил на шаг, давая Феликсу пространство, и кивнул в сторону двери в конце коридора.       — Готов?       — Отъебись нахуй, — ответил Феликс.       — Идём, — Хёнджин усмехнулся.        И они пошли к двери.       Феликс чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, как ладони потеют, как внутри всё сжимается от страха и ненависти. Он шёл, потому что выбора не было. Дверь открылась бесшумно, будто её смазывали специально для таких моментов, для того, чтобы омега попрощался со своей свободой раз и навсегда.        Феликс переступил порог и замер, потому что дыхание перехватило, не от страха, хотя страха было дохуя, наверное, больше, чем он когда-либо испытывал в своей жизни, а от осознания, которое обрушилось на него: перед ним, на расстоянии вытянутой руки, сидели те самые люди, которых он искал пять лет.       Пять грёбаных лет и всё это время они были здесь. За этими стенами, в этом особняке, в этой комнате, куда он сейчас вошёл не как охотник, а как добыча, не как полицейский, а как пленник, не как мститель, а как тот, кого привели насильно, как жертву, которую приносят хищникам с холёными лицами и мёртвыми глазами.       Феликс смотрел на них и не верил своим глазам, потому что они не выглядели как бандиты.       В его голове мафиози должны были выглядеть иначе. Должны были быть грубыми, с перебитыми носами, с татуировками на пальцах, с золотыми фиксами и наколками, с теми неизменными атрибутами, которые отличают бандитов от обычных людей.       Но здесь не было ничего из этого, перед ним сидели люди в идеальных, безупречных костюмах. Ткань мягко струилась при каждом движении, лацканы были прострочены с ювелирной точностью, запонки поблёскивали в свете дорогих светильников. Их лица были чистыми, никаких шрамов, никаких следов побоев, никаких синяков на костяшках, которые выдавали бы недавние драки, вместо этого на пальцах блестели кольца.        Это были не бандиты.       Это была элита.       Это была та самая верхушка, до которой полиция не добиралась никогда, потому что такие люди не пачкают руки — за них пачкают другие. Такие люди не сидят в тюрьмах — за них сидят адвокаты, которых наняли на деньги, отмытые до такой степени, что даже налоговая не могла бы придраться.       Феликс стоял перед ними и чувствовал себя абсолютно беспомощным.       — Феликс, — раздалось сзади, это был голос Хёнджина. — Поклонись.       Омега сжал зубы так, что челюсть заболела, но поклонился. Когда он выпрямился, то увидел, как глава клана, самый старый из всех, чуть заметно кивнул.        — Садись, — сказал он, указывая на место рядом с Хёнджином.       Феликс сел.       Ноги не слушались, руки дрожали, внутри всё сжималось от ненависти и унижения, но он сел, потому что если бы он сейчас рухнул, эти люди только бы посмеялись, только бы укрепились в мысли, что омеги слабые, что омеги никто, что омеги не заслуживают ничего, кроме презрения.       Перед ним на столе стояла тарелка — дорогой фарфор, тяжёлое серебро приборов, хрустальный бокал с водой — сервировка, достойная Букингемского дворца, а не дома мафиози.        Они едят из такой посуды. Они живут в таких домах, они носят такие костюмы. А их жертвы гниют в могилах, в реках, в подвалах, и никто никогда не узнает их имён. От этой правды хотелось выть.        — Итак, — заговорил Сонхи, обводя взглядом присутствующих: Гадюку с его вечной ухмылкой, Чита, который смотрел на Феликса как на говно, Вельвета, чьё лицо оставалось непроницаемым, двух омег, которые прятали глаза, и Хёнджина, который сидел рядом с каменным лицом. — Вопрос с браком надо решать быстро. Чем быстрее вы поженитесь, тем быстрее Хёнджин вступит в должность. Время — деньги.       Феликс подавился воздухом. Какой ещё, нахуй, брак? Хёнджин ничего об этом не говорил.        На фоне продолжали обсуждение, совершенно не обращая внимание на омегу, который из-за нехватки воздуха стал синим.       Брак.       Они говорят о браке. О том, что он должен выйти замуж за этого ублюдка, который разрушил его жизнь, который ворвался в его квартиру, который похитил его, который угрожал ему пистолетом, который держит его здесь как пленника. Просто какой-то пиздец, Феликс по-другому это назвать не мог.        — Брак будет официальным, — продолжил Сонхи. — По законам клана. Ты, — он посмотрел на Феликса, и от этого взгляда у того внутри всё сжалось, — станешь супругом моего сына. И родишь наследников. Это твоя главная обязанность как омеги.       Кого родить? Наследников? От этого альфы? Да Феликс с ним рядом срать не сядет, не говоря уже и про все остальное. Уж лучше сразу на тот свет отправиться, чем лечь под Хван Хёнджина.        Внутри Феликса в буквальном смысле всё рвалось, билось в истерике, но снаружи был только пустой взгляд в одну точку, только побелевшие костяшки пальцев под столом и едва заметная дрожь в коленях, которую никто, кроме Хёнджина, сидевшего рядом, не мог заметить.       — А если он не захочет? — подал голос Чит. — Если наш дорогой полицейский решит, что ему это не нужно? Если он сбежит? Если откажется выполнять свои обязанности? Что тогда, дядя?       — Не сбежит, — спокойно ответил Хёнджин, даже не глядя на кузена. — И не откажется.       — Откуда такая уверенность? — Чит подался вперёд. — Ты его загипнотизировал? Или просто надеешься, что он сам будет послушным?       — Джиён, — осадил его Гадюка, но сделал это как-то вяло, скорее для галочки, потому что ему самому было интересно, что ответит племянник.       — Потому что если он сбежит, я его найду, — ответил Хёнджин, смотря Читу прямо в глаза. — А если откажется — заставлю.       Они говорили о Феликсе как о собственности, которой можно распоряжаться, которую можно заставить, сломать и использовать. Никто не спрашивал его мнения. Никому нет дела до того, что он чувствует, что он думает, что он хочет.       Рука сама собой потянулась к вилке. Феликс даже не понял, когда это произошло, его пальцы сомкнулись на тяжёлом серебряном приборе.       — Хорошо, — кивнул Сонхи, удовлетворённый ответом сына. — Тогда решено. Свадьба через неделю. Хёнджин, проследи, чтобы всё было готово. А ты, — он снова посмотрел на Феликса, — готовься. И запомни: в этой семье не принято перечить.       Феликс слушал, а пальцы сильнее сжимали вилку, рука поднялась в воздухе и с размаху вонзилась в стол вместе с вилкой. Металл с глухим стуком вошёл в дорогое дерево, вилка осталась торчать вертикально, как маленький памятник бунту, насмешка над всей этой церемонией, над семьёй, над жизнью, в которую его втянули против воли.       Все замерли.       Даже Сонхи, кажется, на секунду потерял дар речи.       — Охренеть, — выдохнул Чит, смотря на Феликса с восхищением, а затем повернулся к Хёнджину. — Я его обожаю.        Хёнджин не проронил ни слова, его губы сжались в тонкую линию, костяшки пальцев побелели, а взгляд был направлен в упор на Феликса, было ощущение, что ещё немного и он его убьёт. Прямо за этим столом пустит пулю между красивыми бровями. Потому что Хван Хёнджина ещё никто не злил так, как этот капризный омега, которого он, вообще-то, планировал держать на поводке.        Феликс встал, стул с противным шумом отъехал назад.        — Значит, свадьба? — спросил он, глядя прямо на Сонхи. — Значит, наследники? — омега усмехнулся и прикусил губу.        Тарелка, что так и оставалась пустой, полетела на пол, разбиваясь на осколки. Все замерли в предвкушении. Слышно было только как один из двойняшек сглотнул, а второй поднял брови в удивлении.        Феликс сделал шаг от стола, потом второй и третий.        — Значит перечить не принято? — Феликс наигранно рассмеялся. — А рушить чужую жизнь принято? — он в упор посмотрел на Хёнджина. Так, что даже альфа на мгновение почувствовал себя неуютно под этим взглядом. — Я скорее своими руками удавлюсь тем галстуком, который ты носил вчера. Скорее лягу под поезд, чем под тебя.       И пошёл к выходу.       — Феликс, — голос Хёнджина прозвучал откуда-то сзади, но Феликс не остановился.       И тогда грохнул первый выстрел.       Пуля вошла в стену в полуметре от головы Феликса с такой силой, что куски штукатурки брызнули в разные стороны, а звон в ушах заложило на секунду, и в воздухе отвратительно запахло порохом.       Феликс рефлекторно пригнулся. Тело сработало быстрее разума, он присел, сердце бешено заколотилось где-то в горле, но он заставил себя дышать ровно, заставил себя не показывать страх, заставил себя выпрямиться и обернуться.       Хёнджин стоял посреди зала с пистолетом в руке, с тем самым, который час назад был не заряжен, а теперь, судя по дыму из ствола и дыре в стене, заряжен вполне себе по-настоящему. Лицо у него было настолько злым, что даже Гадюка, кажется, слегка напрягся, Чит перестал ухмыляться и вжался в кресло, и даже Вельвет подался вперёд, готовый вмешаться, если что-то пойдёт не так.       — Сядь на место, — приказал Хёнджин.       Феликс стоял, смотрел на него и молчал.       — Я сказал: сядь на место, — повторил Хёнджин, делая шаг вперёд.       Омега снова его проигнорировал.        Хёнджин выстрелил ещё раз.       Пуля ушла в стену с другой стороны от Феликса, ещё ближе, нагляднее демонстрируя, что этот человек не шутит, что он готов стрелять, что он готов убивать, если понадобится, что для него это просто инструмент, способ добиться своего.       — Ты закончил? — Хёнджин сам подошёл к нему, грубо схватил за локоть, толкая к столу. — Представление закончилось? Или мне ещё пару дырок в стене сделать, чтобы до тебя дошло?       Феликс молчал, еле как сдерживал слёзы, пытаясь не рухнуть на пол. С ним никто и никогда так не обращался.        — Я тебя спрашиваю, — Хёнджин наклонился, схватил его за подбородок, заставил поднять голову и посмотреть в глаза. Пальцы впивались в кожу так, что наверняка останутся синяки. — Ты такой смелый был минуту назад. Так красиво рот открывал. А сейчас что? Язык проглотил?       — Руку убрал, — выдавил Феликс сквозь зубы.       — Что? — Хёнджин приставил ствол пистолета к его виску. Холодный металл вдавился в кожу. — Не расслышал. Повтори.       — Руку, — Феликс дёрнулся, пытаясь вырваться, но хватка только усилилась, — убрал, мудак.       — Мудак? — Хёнджин рассмеялся. — Ты понимаешь, с кем разговариваешь?       — С мразью, — выплюнул Феликс. — С альфой, который считает, что ему всё можно. С...       Хёнджин смотрел на него так, словно в эту секунду решал не судьбу омеги, а вопрос собственной гордости, и в его взгляде не было ничего человеческого, только холодный расчёт и оскорблённое самолюбие мужчины, которого прилюдно назвали мразью перед кланом Имуги, перед теми, кто и без того ждал, когда он оступится.       В зале повисла тишина, в которой было слышно, как кто-то неловко двинул вилкой по фарфору, как один из двойняшек шумно выдохнул, как часы на стене отсчитали ещё одну секунду.        — Повтори, — сказал он тихо.       Феликс молчал, но в его глазах всё ещё горел вызов. Омега понимал, что за эту секунду может заплатить слишком дорого, но всё равно не собирался отступать.       — Я сказал, повтори, — голос Хёнджина стал ниже, опаснее.       — Мразь, — выдохнул Феликс, глядя ему прямо в глаза.       И в следующую секунду воздух будто разрезало движение. Хёнджин ударил его не ладонью и не кулаком, а рукоятью пистолета — резко, коротко, без замаха, и металлический край рассёк кожу над бровью, кровь выступила мгновенно, тёплая, яркая, потекла по виску. Феликс покачнулся, но не упал, только схватился за локоть Хёнджина, жмурясь.        В зале никто не шелохнулся. Хёнджин не стал его придерживать, вместо этого он схватил омегу за ворот рубашки и дёрнул вниз так, что ткань затрещала, пуговицы с тихим звоном разлетелись по полу, и Феликс оказался почти на коленях, удерживаясь лишь потому, что Хёнджин не позволил ему рухнуть окончательно.       — Ты забылся, — произнёс он. — Ты решил, что можешь лаять на меня на моей же территории.        Он толкнул его ниже, и колени Феликса с глухим стуком ударились о мраморный пол. Альфа опустил пистолет вниз и упёр дуло Феликсу под подбородок, заставляя поднять лицо, окровавленное, бледное, но всё ещё упрямое.       — Ты назвал меня мразью, — произнёс он тихо, чтобы слышал только Феликс, но так, что каждый в комнате понял смысл сказанного по одному лишь выражению его лица. — За это обычно выбивают зубы. Или ломают челюсть, чтобы в следующий раз язык не так охотно шевелился.       Он убрал пистолет и вместо этого схватил Феликса за волосы, резко потянул вверх, заставляя выпрямить спину, вынуждая смотреть прямо, несмотря на кровь, стекающую к глазу.       — Запомни одну вещь, — Хёнджин приблизился к его уху. — Показывать свой характер ты можешь только тогда, когда мы наедине. Что хочешь делай: истери, ругайся, — альфа почувствовал, омеге было страшно. Жасмин стал насыщенным, горьким. — Но при них ты должен быть послушным, иначе эта сцена повторится вновь.        Феликс попытался вырваться, но хватка только усилилась. Хёнджин резко развернул его лицом к столу и прижал спиной к своей груди. Это было настолько демонстративно, что каждый присутствующий понял смысл этого действия лучше любых слов.       — Посмотрите, — сказал он громко, обращаясь уже ко всем. — Это мой будущий супруг. Гордый, упрямый, с характером. Мне нравится.       Он чуть сильнее надавил, заставляя Феликса поморщиться от боли.       — Супруг? — омега криво улыбнулся. — Ты путаешь слова. Супруги друг у друга спрашивают согласие.       Хёнджин сжал пальцы сильнее.       — Тебя уже спросили, — холодно ответил он. — Ты просто не понял.       Гадюка откинулся на спинку кресла.       — Ты выбрал себе дикую зверушку, племянник, — протянул он. — Сложно будет.       Хёнджин повернул голову к дяде и произнёс спокойно:       — Он научится.

***

      Феликс влетел в туалет, даже не глядя, куда идёт, просто ноги сами несли его прочь из того зала, от всего этого кошмара, который теперь назывался его жизнью, и захлопнул за собой дверь с такой силой, что, кажется, штукатурка посыпалась с косяков.       Он подошёл к раковине, вцепился в холодный мрамор, наклонился и уставился на своё отражение в зеркале.       На него смотрел чужой человек.       Глаза красные, висок в крови, щёки мокрые от слёз, которые продолжали течь.       — Сдохнуть бы, — прошептал он, глядя на себя в зеркало. — Просто сдохнуть.       Слёзы текли, но он даже не пытался их вытереть, просто стоял и смотрел, как они капают в раковину, смешиваясь с водой, которая текла из крана тонкой, равнодушной струйкой.       Дверь открылась.       Феликс дёрнулся, готовый послать нахуй любого, кто посмеет сейчас сунуться, но это были двое омег, которых он видел в зале — сыновья Вельвета: Атлас и Муар, кажется, или как там их звали в этой проклятой семье.       Они вошли тихо, осторожно, будто боялись спугнуть дикого зверя, и остановились в дверях, глядя на Феликса с таким выражением, от которого у того внутри всё перевернулось, потому что в их глазах не было той гадости, с которой на него смотрели другие. В их глазах было понимание и что-то ещё, что-то такое, от чего Феликс не мог просто послать их нахуй и вышвырнуть вон.       — Не плачь, — тихо сказал один из двойняшек, кажется, Атлас, делая шаг вперёд. — Всё будет хорошо.       — Хорошо? — Феликс усмехнулся. — Ты мне будешь рассказывать про хорошо? Ты, который часть этого?       Муар подошёл ближе, взял с полки стопку бумажных полотенец и протянул Феликсу.       — Вытри лицо, — сказал он просто. — Не надо, чтобы они видели твои слёзы. Они только этого и ждут.       Феликс отбросил его руку.       — Не трогай меня, — прошипел он. — Я сам разберусь.       Муар не обиделся, просто посмотрел на него долгим и спокойным взглядом, отчего Феликс вдруг сдался. Он сам не понял, как это произошло, просто вдруг плечи опустились, и он позволил этому омеге взять себя за подбородок, повернуть лицо и аккуратно, почти невесомо, промокнуть мокрые щёки бумажным полотенцем.       — Вот так, — тихо сказал Муар. — Лучше.       — Хёнджин хороший, — вдруг сказал Атлас, и Феликс дёрнулся, как от пощёчины. — Он не обидит тебя. Правда.       — Хороший? — крикнул Феликс. — Все хорошие альфы стреляют в омег? Все хорошие альфы похищают людей и заставляют их жениться на себе? Все хорошие альфы...        Он замолчал, потому что голос сорвался, слёзы выступили с новой силой, ибо сдерживать их стало теперь невозможно. Омеги переглянулись.       — Ты не понимаешь, — тихо сказал один из двойняшек, сминая бумажное полотенце в руках. — Он другой. Он нас всегда защищал. Когда Чит пытался... когда Гадюка... он всегда вступался. Даже когда отец не мог, он вступался. Он не такой, как они.       — Он такой же, — выдохнул Феликс.        — Нет, — покачал головой Муар. — Ты просто ещё не знаешь его.       Дверь открылась, на пороге стоял тот, кого Феликс хотел видеть меньше всего на свете.       — А вот и он, — усмехнулся Феликс, не скрывая своей ненависти. — Явился — не запылился.       Хёнджин перевёл взгляд с Феликса на омег.        — Что за сходка? — спросил он, и в голосе его слышалась лёгкая насмешка. — Тайный совет омег?       Атлас улыбнулся. Так, как улыбаются людям, которым доверяют.       — Это туалет для омег, Хёнджин, — сказал он. — Заходить сюда без спроса — просто неприлично. Твоё воспитание, кажется, дало трещину.       Хёнджин фыркнул.       — Моё воспитание в порядке, — ответил он, и в голосе его слышалась та же тёплая насмешка, которая была в голосе омеги. — Просто я волновался, не утопился ли тут наш новый член семьи.       Омеги переглянулись, и Муар легонько коснулся плеча Феликса.       — Мы пойдём, — сказал он тихо.       И они вышли, оставив Феликса наедине с Хёнджином. Феликс, если бы мог, смыл бы себя в унитаз.        — Пошли, — сказал Хёнджин, прислоняясь плечом к косяку. — Мы уезжаем.       — Куда? — Феликс даже не обернулся, продолжая смотреть в зеркало на своё опухшее лицо.       — Домой, — коротко ответил Хёнджин.       — А разве ты не здесь живёшь? — омега подавил дрожь в голосе, сжимая кулаки.        — Здесь никто не живёт, — Хёнджин пожал плечами. — Это место встречи трёх линий. У каждого свой уголок в городе. Я живу в другом месте.       Феликс развернулся к нему.       — Какой ещё, к чёрту, брак? — спросил он. — Я не хочу. Ты слышишь? Я не хочу за тебя замуж. Я не хочу быть частью вашей семьи. Я не хочу ничего из этого дерьма.       — Сказал уже, — Хёнджин закатил глаза. — Надоело повторять.       — Отвези меня обратно, — Феликс почти кричал. — В мою квартиру.       — Нет.       — Что значит нет?        — То и значит, — Хёнджин скрестил руки на груди. — С этого дня ты живёшь со мной.       Он развернулся и пошёл к выходу. Феликс смотрел ему в спину и чувствовал, как внутри закипает лава или весь вулкан сразу.       Всё, что попадалось под руку, полетело в этого наглого, самоуверенного, невыносимого ублюдка. Сначала пластиковый стаканчик для воды, он пролетел мимо, стукнулся о стену и упал на пол. Потом мыльница — тоже мимо. Потом какая-то баночка с лосьоном — Хёнджин даже не обернулся.       А потом Феликс схватил тяжёлый стеклянный флакон с чем-то дорогим, и со всей силы запустил ему в голову. Флакон попал прямо затылок. Хёнджин схватился за голову.       — Чёрт возьми,  — заорал он. — Ты совсем охренел?       — А ты? — заорал Феликс в ответ.        Хёнджин потёр ушибленное место, посмотрел на свои пальцы, крови не было, и перевёл взгляд на Феликса.       — Господи, — выдохнул он. — Какой же ты капризный.       — Капризный?! — Феликс чуть не задохнулся от возмущения. — Ты называешь это капризами?! Ты только что ударил меня и разбил мне бровь, — он указал пальцем на своё лицо, поддавшись чуть вперёд.        — А что это, по-твоему? — Хёнджин усмехнулся, потирая голову. — Нормальные омеги, когда их похищают мафиози, хотя бы плачут молча. А ты швыряешься флаконами. Ладно, слушай сюда: все твои вещи из той квартиры уже перевезли в мой дом. С арендодателем я разобрался. Контракт расторгнут, залог тебе вернули — деньги на твоём счету, если тебя это вообще волнует.       Феликс замер.       Смотрел на него и не верил.       — Что? — переспросил он. — Что ты сказал?       — То, что слышал, — Хёнджин пожал плечами. — Твоей старой жизни больше нет. Есть только новая.       Феликс стоял и чувствовал, как земля уходит из-под ног.       Всё.       Всё, что у него было, всё, за что он держался, всё, что оставалось от той жизни, которой он жил до этого момента, — всё исчезло. Квартира, вещи, работа, свобода, право выбирать, право решать, право просто быть собой.       Человек, стоявший перед ним, забрал всё.       Ещё тогда, пять лет назад.       С той самой секунды, как Феликс не прошёл мимо той мусорки, как наклонился над окровавленным телом, как притащил его в свою крохотную комнатушку на крыше — он подписал себе приговор. И только сейчас, стоя в этом дурацком туалете, глядя на этого человека с шишкой на затылке, и с этим его вечным спокойным выражением лица, он понял это до конца.       — Ты... — выдохнул он. — Ты просто...       — Я просто забираю то, что моё, — сказал Хёнджин. — А ты мой. Смирись.       Хван Хёнджин развернулся и вышел, а Феликс остался стоять посреди туалета, глядя на закрытую дверь, и чувствуя, как слёзы снова текут по щекам.

***

      Они поднялись на лифте на последний этаж какого-то супер дорогого жилого комплекса, вышли в холл, и Хёнджин открыл дверь ключ-картой. Минхёк и Ёнхи, что сопровождали их всю дорогу, а точнее пасли Феликса, будто он какая-то овца, что пыталась сбежать, поклонились и испарились. Альфа лишь махнул рукой, отпуская их. Феликс проводил их взглядом: он почему-то был уверен, что живут эти двое где-то рядом. Впрочем, это было бы логично. Он бы не удивился, если бы Хван специально держал их в поле зрения. В конце концов, такому человеку охрана нужна постоянно.       — Заходи.       Феликс зашёл.       Перед ним была двухэтажная квартира — нет, не квартира, а целый дом внутри дома. Феликс смотрел на всё это и видел только клетку. Золотую, красивую, но клетку.       — Вон твоя комната, — Хёнджин махнул рукой в сторону лестницы. — Ванная, гардеробная, всё, что надо. Вещи твои уже там.       — Я не буду здесь жить.       — Хорошо, можешь жить в подъезде. Мне всё равно. Тебе постелить? Или прямо на коврике ляжешь?        Феликс развернулся к нему, стиснув челюсти. Хёнджин закатил глаза и пошёл в сторону лестницы.        — Я очень терпеливый, Феликс. Будешь бегать — буду ловить. Будешь кусаться — буду держать крепче, — бросил он через плечо. — И ещё, — альфа обернулся, щурясь, — если ты попробуешь сбежать, я тебя привяжу к батарее. Тебе же такое нравится, верно?        Он ушёл.       Просто ушёл, даже не оглянувшись, даже не добавив ни слова, оставив Феликса одного в этой роскошной гостиной, из которой, кажется, не было выхода. Феликс смотрел на пустой лестничный пролёт, на то место, где только что этот ублюдок, который разрушил его жизнь, и чувствовал такую беспомощность, которую не чувствовал никогда.       Он развернулся к стеклянному журнальному столику, на котором стояли вазы, книги, какие-то декоративные безделушки и со всей силы махнул рукой, сметая всё на пол. Затем поднял тяжелую статуэтку и со всей силы кинул её на стол. Стекло разбилось, но Феликсу было абсолютно плевать. Пусть ублюдок слышит. Феликс, если ему будет надо, сожжёт его квартиру к хуям собачим.        Он рухнул на диван.       Поджал под себя ноги, обхватил колени руками и замер, глядя в одну точку на стене. Неужели это всё? Неужели это вся его жизнь?       Ещё вчера он сидел в своей убогой полицейской конуре и копался в архивных бумажках, пробивал базы данных, выискивал хоть какую-то ниточку, которая могла бы привести его к клану Хван.        И что из этого вышло?       Что он получил в итоге своей охоты, своей одержимости, своей проклятой пятилетней погони за призраком? Получил пулю в стену рядом со своей головой, дуло пистолета у виска и удар. А ещё похищение, плен и унижение. Брак с человеком, которого ненавидел, клетку с золотыми прутьями и видом на весь Сеул, из которой нельзя вырваться.        Омега получил жизнь, которая ему не принадлежала. Смерть при жизни, не иначе.       Он встал. Сам не понял, как это произошло, просто ноги сами понесли его на кухню, такую же роскошную, как и вся квартира, с мраморными столешницами, с дорогой техникой, с холодильником, забитым продуктами, которых хватило бы на месяц нормальной жизни.       Феликс начал открывать все полки подряд. Ящик за ящиком. Шкаф за шкафом. И когда он открыл третий ящик и увидел ножи, которыми можно резать мясо, рыбу, овощи, а можно и вены, то понял.       Вот оно.       Вот выход.       Он взял аккуратный серебряный ножик, самый острый, с идеально отточенным лезвием, которое блестело в свете кухонных ламп, и посмотрел на него.       Холодный металл. Холодная смерть. Холодная свобода.       Феликс задрал рукав своей рубашки, обнажая запястье, бледное, с едва заметными голубыми венами, которые пульсировали в такт бешено колотящемуся сердцу. Приложил лезвие к коже и надавил, совсем чуть-чуть. Лезвие вошло в кожу, разрезая её без звука, на белой поверхности выступила кровь.       Больно.       Очень больно.       Надрез был слабым, так царапина, просто напоминание о том, что он может, что он способен, что у него есть выбор.       Феликс знал, что нужно надавить сильнее. Нужно просто сделать пару движений и всё закончится. Отпустит и пройдёт, больше не будет ничего, лишь тьма и холод. А какой ему был смысл жить? Он последние пять лет, как одержимый искал Хван Хёнджина, работал на работе, где его даже за человека толком не считали. Жил и экономил на каждой воне, пытаясь радоваться хоть чему-то.        Омега собрался, сжал зубы и зажмурился.        И не смог.       Рука дрогнула, нож выскользнул из пальцев и с оглушительным звоном упал на кафельную плитку, отскочил, звякнул ещё раз и замер, блестя алым от капель крови Феликса на лезвии.       Феликс стоял над ним, тяжело дыша, чувствуя, как по щекам текут слёзы, чувствуя, как запястье саднит, пульсирует, ноет от той жалкой царапины, которую он даже не смог довести до конца.       — Сдохнуть и то не могу, — прошептал он.       Ноги подкосились.       Он сполз по кухонному гарнитуру вниз, на холодный кафельный пол, и зарыдал.

***

      Хёнджин рухнул на кровать, будто решил похоронить под матрасом весь этот грёбаный день вместе со всеми его разговорами, разборками, тупыми лицами людей, которые строят из себя больших игроков, а на деле не стоят и половины пули, которую он мог бы на них потратить. Он лежал, уставившись в потолок, слушая, как внизу разносится такой погром, словно в дом не одного омегу привели, а стаю бешеных собак.       Сначала что-то упало, потом стекло разбилось, потом снова упало. Ещё раз. Ещё. И ещё примерно раза три.       Хёнджин думал о том, что, наверное, нормальный человек уже давно бы спустился вниз и посмотрел, что там происходит, потому что мало ли, может этот истеричный омега уже решил устроить себе маленькую драму с кровью, слезами и финальными аккордами. Но, если честно, ему было глубоко похуй, потому что день выдался таким, что хоть стреляйся, хоть вешайся, хоть просто ложись лицом в подушку и жди, пока мир сам от тебя отъебётся.       Единственное, чего он действительно хотел, это чтобы этот визгливый кусок проблем наконец заткнулся и дал ему поспать хотя бы пару часов.       Он представлял Феликса другим. И это, если честно, даже немного расстраивало.       Пять лет он наблюдал за омегой издалека, присматривался, видел, как тот лезет туда, где нормальные люди сначала думают, потом дышат, потом ещё раз думают, а уже потом делают шаг. Видел, как он дерётся, как огрызается на альф, которые крупнее его раза в два, как не отступает, даже когда очевидно, что проиграет.       Хёнджин думал, что когда настанет момент, Феликс обудет стоять до последнего, сжимать зубы, смотреть в глаза и молчать, даже если внутри всё горит, даже если страшно, даже если больно.       А на деле оказалось что.       Крики.       Слёзы.       Истерика.       Хёнджин лежал, слушал этот шум и чувствовал только раздражение. То самое, которое он испытывал, когда кто-то из его людей тупит на ровном месте или когда Минхо начинает свои идиотские шутки в момент, когда хочется не смеяться, а кому-нибудь сломать нос.       Мог ли он понять Феликса?        Нет.       Вообще нет.       В мире Хёнджина слабость была чем-то вроде таблички с надписью стреляйте сюда. Потому что если ты показал, что тебе больно, тебя добьют быстрее, чем ты успеешь вытереть кровь с губ, причём добьют не враги, а свои же, потому что в мафии нет места для тех, кто не держит удар.       Его с детства учили не плакать, не ныть, не жаловаться, даже когда больно, даже когда страшно, даже когда хочется просто лечь и исчезнуть.       Учили быть сильным. Учили быть жестоким. Учили быть тем, кто забирает, а не тем, у кого забирают.       А этот…       Этот лежал где-то там и рыдал, как ребёнок, которого вместо летнего лагеря отправили копать картошку в деревню.       Хёнджин перевернулся на другой бок, закрыл глаза и попытался уснуть, потому что если игнорировать проблему достаточно долго, иногда она сама устаёт и затихает.       И действительно. Рыдания стихли, квартира погрузилась в тишину.       Он пролежал так ещё минут двадцать, слушая эту тишину, слушая собственное дыхание, слушая мысли, которые почему-то не давали провалиться в сон, хотя обычно он отключался за пять минут, потому что организм давно привык спать где угодно, хоть под выстрелами, хоть после бутылки виски, хоть после разговоров, которые заканчиваются не рукопожатием, а выстрелом в голову.       В какой-то момент он просто выдохнул, сел на кровати и провёл рукой по лицу.       Ладно.       Чёрт с ним.       Он поднялся и медленно спустился вниз, не потому что переживал, а потому что этот долбаный омега мог сломать что-нибудь действительно нужное или устроить пожар, а разбираться с этим утром было бы той ещё головной болью.       Когда он вошёл в гостиную, то на секунду остановился, потом тихо присвистнул.       Журнальный столик лежал в осколках. Стекло блестело по всему полу, словно кто-то рассыпал алмазы. Книги валялись раскрытые, страницы смяты, переплёты треснули. Декоративные штуки превратились в мусор.       Хёнджин медленно оглядел весь этот кошмар и хмыкнул.       — Я, конечно, знал, что ты темпераментный, — протянул он негромко, — но это уже перебор.       Посреди всего этого бардака, на диване, свернувшись в маленький комок, спал Феликс. Хёнджин подошёл ближе. В темноте омега казался ещё меньше, белая макушка, сжатые плечи, ноги подтянуты к груди. Он хотел было уже развернуться и уйти, как вдруг заметил кровь — небольшие тёмные пятна на диване.       Альфа резко наклонился, схватил запястье Феликса и вытащил его руку на лунный свет, поднёс ближе к глазам, прищурившись.       Тонкий, неглубокий и уже подсохший порез. Просто царапина.       Хёнджин несколько секунд смотрел на это, а потом тихо рассмеялся.       — Ох, малыш, — протянул он. — Это что, была попытка самоубийства? — он отпустил руку, позволив ей упасть обратно на диван. — Стоило тебе чуть подпалить крылышки, как ты сразу развалился, — тихо продолжил альфа, разглядывая этого омегу. — А я ведь выбрал тебя, потому что ты показался мне тем, кто может выдержать давление, кто может кусаться, кто может стоять, когда на него давят. А ты даже вены нормально вскрыть не смог.       Хёнджин уже повернулся, чтобы уйти, но остановился, что-то в этом запахе заставило его задержаться. Он наклонился чуть ближе и вдохнул.       Жасмин.       Тёплый, сладкий, мягкий.       Совсем не такой, каким он был сегодня, когда запах Феликса бил резко, почти агрессивно. Сейчас Феликс был более мягким и доступным. Хёнджин посмотрел на его лицо, бледное, с разводами от слёз, веснушки на переносице, искусанные губы, длинные ресницы, которые подрагивали даже во сне.       Альфа вздохнул, потом просто наклонился и поднял Феликса на руки. И именно вот в этот момент, когда он уже держал его на руках, тёплого, лёгкого и совершенно бесполезного в своём бессознательном состоянии, Хёнджин вдруг с какой-то раздражённой, почти насмешливой ясностью осознал одну крайне неприятную вещь — внутри него что-то, чёрт возьми, сдалось.       Не драматично, не красиво, не с каким-то пафосным щелчком судьбы, а именно так, как обычно и происходит с самыми упрямыми людьми: тихо, тупо и абсолютно против его воли.       Потому что если смотреть на ситуацию со стороны, а Хёнджин, между прочим, всегда считал себя человеком, который умеет смотреть на вещи со стороны, холодно и трезво, то картина получалась просто восхитительно идиотская.       Сам Хван Хёнджин, человек, которого боялась половина города и ещё половина уважала ровно настолько же, насколько боялась, стоит посреди разгромленной комнаты и держит на руках какого-то омегу. Омегу, который, на секундочку, всего несколько часов назад умудрился выбесить его так, как его не бесил вообще никто за последние годы. Ни враги, ни партнёры, ни те идиоты, которые пытались его обмануть. А вот этот мелкий, упрямый, истеричный кусок жасмина смог. И теперь этот самый кусок жасмина спал у него на руках, уткнувшись носом куда-то в его плечо, тихо дышал, иногда вздрагивал во сне и выглядел таким жалким, что Хёнджину хотелось одновременно либо рассмеяться, либо аккуратно стукнуть его головой об стену, чтобы хотя бы немного восстановить справедливость в этом чёртовом мире.       — Блять… — тихо выдохнул он себе под нос.       Омега даже не проснулся, только тихо выдохнул и уткнулся лицом в его грудь, словно искал там тепло или защиту, или ещё какую-то херню, которую люди обычно ищут друг в друге. Хёнджину было на это плевать. Да, совершенно точно плевать. Ему просто нужно было, чтобы этот омега не сдох раньше времени, потому что если он сдохнет, значит вся эта история, все эти пять лет наблюдений, все эти планы и расчёты окажутся бессмысленным фарсом.       Хёнджин посмотрел на него сверху вниз.       — Осторожнее, — тихо сказал он, почти у самого его уха. — Я не из тех альф, к которым стоит так доверчиво прижиматься. Потому что если я однажды решу, что ты мне нравишься… у тебя начнутся очень серьёзные проблемы.       И понёс его в комнату, которую приготовили для него. Уложил на кровать. Поправил одеяло и развернулся, чтобы уйти.       — Хёнджин... — раздалось сзади.       Он замер, а затем медленно развернулся.       Феликс лежал с открытыми глазами — мутными, красными и опухшими от слёз.       — Чего тебе? — спросил альфа, голос был ленивым.       Надо было оставить его одного, а не тратить лишнее время на бесконечное нытьё и истерики, но этот голос Феликса пробил его защиту. Феликс ничего не ответил. Он лишь крепче прижал к груди одеяло, и в тот же миг воздух вокруг него словно сгустился. Омега выпустил феромоны — осторожно, почти профессионально дозируя их, но они мгновенно ударили Хёнджину по нервам, заставляя каждую клетку тела напрячься.       Не только ведь альфе можно играть?        Феликс, если честно, таким заниматься терпеть не мог, и запах свой не любил. И вообще всю эту ересь с природой не любил. Он всегда считал, что ему нужно было родиться бетой. Сейчас бы жил себе спокойно, в полиции бы уважали, никакие альфы бы его не похищали, но увы и ах. Папа родил его тупым омегой, который пытался играть в героя.        Хёнджин на его выходку тихо усмехнулся, стараясь не выдать охватившее его волнения. Он лениво опустился на край кровати, демонстративно не вынимая рук из карманов. Ему отчаянно не хотелось показывать, что эта жалкая попытка манипуляции — смесь сладкого запаха и притворных слез — почти заставила его забыть, как дышать.       Феликс медленно поднял голову, глаза расширились, запах жасмина стал ещё гуще. Хёнджин почувствовал, как внутри, там, где сидит его альфа, подёргивается что-то запретное, что-то, что раздражает до мурашек и при этом раззадоривает. Омега наклонился вперед и медленно облизал свои губы.        Хёнджин видел его игру насквозь, а Феликс хотел придушить себя собственными руками и навсегда стереть этот момент из памяти.       Потом омега дёрнулся под одеялом, рука выхватила нож, лезвие вспыхнуло в воздухе, и всё произошло за долю секунды, но Хёнджин, которого невозможно было застать врасплох, среагировал ещё быстрее, пальцы молниеносно обхватили его запястье, останавливая нож в нескольких сантиметрах от шеи.        Он со всей силы выхватил нож и выкинул его, затем поддался вперёд, нависая над омегой.        — О, — сказал он, скользя носом по линии подбородка Феликса, — вот это уже больше похоже на того маленького зверя, за которым я наблюдал пять лет.        Хёнджин резко схватил Феликса за подбородок, сжал щеки до боли, отчего по всей челюсти чувствовалась противная ломота, и его глаза потемнели до состояния расплавленного шоколада:       — Второй раз за день, — процедил альфа, — второй раз ты пытаешься меня убить.       Феликс дёрнулся и ударил коленом Хёнджину в бок, отчего тот ослабил хватку. Омега, воспользовавшись моментом, обхватил его руку и укусил за нижнюю часть ладони. Хёнджин глухо простонал, а затем рванул Феликса на себя, используя укушенную руку как рычаг. Омега прогнулся в спине, запрокинул голову и только тогда разжал зубы. Тяжело дыша, он замер в этом положении, глядя на Хёнджина из-под ресниц с каплей крови на нижней губе, и это выглядело… неприлично.       — Это было подло, — выдохнул Хёнджин ему прямо в губы, — сначала ты попытался меня соблазнить, а потом напал с ножом.        Он всё ещё сжимал подбородок Феликса, но хватка стала другой, не грубой, а скорее собственнической. Большим пальцем он медленно провёл по скуле омеги, размазывая его же слюну и свою кровь, а потом склонился к уху Феликса, шумно втянул воздух и прошептал:       — Мне закончить то, что ты начал?        Феликс дрожал под ним, от той унизительной ситуации, которая вышла из-под контроля. Дрожал от низкого, рычащего голоса альфы. Дрожал от собственной тупости.        — Пошёл ты, — договорить Феликс не успел.       Хёнджин смял губы Феликса, врываясь языком внутрь, сталкиваясь с его языком, сталкиваясь с сопротивлением, которое только заводило. Феликс замычал, забился, заколотил кулаками по широким плечам альфы, но Хёнджин был непробиваемой стеной, навалившись на него всем весом, припечатывая к кровати так, что одно лишнее движение — и ребра проткнут лёгкие.       Хёнджин кусал его губы снова и снова, и каждый укус был слаще предыдущего. Он хотел чувствовать его кровь, хотел, чтобы она смешалась с его слюной, хотел оставить свой след самым противным способом. Он поймал зубами нижнюю губу Феликса и потянул на себя, причиняя острую, режущую боль, а потом снова впился в рот, зализывая раны, чтобы тут же напасть снова.       Феликс выл, пытался отворачиваться, пинался ногами, царапал спину альфы, но Хёнджин, казалось, вообще не замечал этого, его хватка на затылке омеги была стальной, он держал его голову так, чтобы было удобно ему.       — Ещё раз ты так сделаешь, — прохрипел Хёнджин, на секунду отрываясь от его разбитых, припухших губ, — ещё раз попробуешь манипулировать мной, то я не остановлюсь, понял?       Вместо ответа Феликс, собрав остатки сил, плюнул ему в лицо. Слюна смешалась с кровью и попала Хёнджину на скулу.       В комнате повисла мёртвая тишина. Хёнджин медленно, очень медленно вытер щеку тыльной стороной ладони. Его зрачки расширились настолько, что затмили собой радужку. Это был уже не просто альфа. Это был зверь, у которого отняли последний поводок.       — Как же ты меня заебал сегодня, Ли, чёртов, Феликс, — выдохнул Хёнджин, закрывая глаза.       Он склонился к шее Феликса и медленно провёл носом по тонкой коже там, где под ней бешено бился пульс, где была железа.       Феликс зажмурился так сильно, будто надеялся исчезнуть прямо сейчас, слёзы начали стекали по вискам в подушку, плечи тряслись мелкой, унизительной дрожью, он дёргался в руках альфы, пытаясь вывернуться, но силы были слишком неравные, и чем сильнее он сопротивлялся, тем яснее становилось, насколько бесполезна эта борьба.       Он собирался его укусить. Собирался поставить метку. Феликс сразу понял это.        — Хёнджин… пожалуйста… — прошептал он хрипло, захлёбываясь словами. — Пожалуйста, не надо… не отбирай у меня это… пожалуйста… я всё, что угодно…       Хёнджин медленно приподнял бровь.       — Всё что угодно? — переспросил он тихо, почти лениво.       Феликс судорожно кивнул. Несколько секунд Хёнджин просто смотрел на него, и этот взгляд был слишком долгим, слишком внимательным, будто он действительно что-то взвешивал. Потом он наклонился ближе.       — Смешно слышать это от тебя, — сказал он негромко. — Пять минут назад ты кусал меня, как бешеная тварь, плевал мне в лицо и пытался воткнуть нож под рёбра, а теперь вдруг вспомнил, что можно попросить нормально.        Феликс вздрогнул, когда большой палец Хёнджина медленно прошёлся по его щеке, стирая дорожку слёз.       — Нет, малыш, — добавил Хёнджин спокойно. — Так это не работает.       В следующую секунду он резко рванул ворот рубашки Феликса, и ткань затрещала под пальцами с таким отвратительным, рвущим душу звуком. Пуговицы разлетелись в стороны, одна из них больно щёлкнула омегу по скуле, и Феликс вскрикнул, но не от этого, а от ужаса, который ледяными пальцами сжал горло, заставляя инстинктивно пытаться отползти назад, зарыться пятками в матрас, исчезнуть, провалиться сквозь землю, но Хёнджин даже не напрягся — он просто дёрнул его обратно за лодыжку, одним грубым, не терпящим возражений движением припечатывая обратно, и снова навис сверху.       Колено с силой втиснулось между бёдер, раздвигая их, не позволяя сомкнуть ноги, причиняя почти физическую боль от этого грубого вторжения, а руки прижали запястья к подушке по обе стороны от головы так.       — Нет! — заорал Феликс, выгибаясь всем телом, пытаясь скинуть эту тяжесть. — Отпусти меня! Отпусти меня, сука! — голос сорвался на визг.       — Кричи громче, — сказал он лениво, даже с какой-то скукой во взгляде. — Тебя всё равно никто не услышит.       Феликс задохнулся от нового, рвущего горло всхлипа, слёзы градом покатились по вискам, затекая в волосы.       — Пожалуйста… — прошептал он, всё ещё надеясь, что альфа так с ним не поступит. — Не надо… только не метку… прошу тебя, не надо метку…       Хёнджин склонил голову к плечу, рассматривая его так внимательно и отстранённо, будто видел перед собой не человека, а занимательный экспонат, диковинку, впервые попавшую в поле его зрения.       — Вот что меня удивляет, — альфа чуть нахмурился. — Когда ты пытался меня убить, когда замахнулся на меня ножом, в тебе было столько огня, столько ярости… а сейчас ты лежишь подо мной и плачешь так жалобно, так безнадёжно, будто я первый человек, который когда-либо делал тебе больно. Ты все свои проблемы собрался решать слезами?        Феликс зажмурился изо всех сил, пытаясь спрятаться от этого взгляда, от этих слов, от реальности, в которой он оказался.       — Я не хочу быть твоим… не хочу, слышишь? Ты не можешь… — слова путались, тонули в отчаянном рыдании.       Хёнджин наклонился ниже, к самому его уху, и голос его стал почти ласковым, вкрадчивым, отчего мороз продрал по коже ещё сильнее.       — Малыш, — прошептал он, касаясь губами мочки, обжигая дыханием. — Тебя никто не спрашивал.        Феликс дёрнулся в последней, отчаянной попытке, вкладывая всю боль и ненависть в это бессмысленное движение, но Хёнджин лишь сильнее, до хруста в суставах, прижал его запястья к кровати, придавил бёдра своим весом и тихо, почти удовлетворённо выдохнул ему прямо в шею, в то место, где бешено пульсировала жилка:       — Ты правда думаешь, что я просто так пять лет наблюдал за тобой издалека? Вытаскивал тебя из дерьма, закрывал сегодня глаза на все твои выходки и позволил тебе жить после всех слов сегодня? — он чуть отстранился, чтобы заглянуть в его залитое слезами лицо, и посмотрел сверху вниз с той особой жестокостью, которая бывает только у собственников. — Нет, Феликс. Я слишком много вложил в эту историю. Ты моя инвестиция.        Феликс всхлипнул, закусывая губу до крови, пытаясь сдержать рвущийся наружу вой.       — Пожалуйста… — выдохнул он одними губами, уже не надеясь, уже сдаваясь.       Хёнджин склонился к его шее, туда, где кожа была такой тонкой и беззащитной.       — Поздно, — выдохнул он, и в этом слове не было ни сожаления, ни злости — только констатация факта, приговор, обжалованию не подлежащий.       И впился зубами в его шею. Впился не просто сильно, а с какой-то жадностью, будто хотел прокусить не только кожу, мышцы, но и саму душу, пригвоздить её к себе навечно. Челюсти сомкнулись, сдавили с нечеловеческой силой, Феликс закричал — не просто закричал, а завыл, захлёбываясь болью, такой острой, что она затмила собой свет, звук, время.        Это была не просто физическая боль прокушенной шеи, это была боль потери себя, стирания своей личности, своего запаха, своей воли под напором чужой силы. Он дёргался под альфой, выгибался дугой, бился в агонии, пытался скинуть, сбросить, вырваться, но Хёнджин держал мёртвой хваткой. Рука на затылке не отпускала, вцепившись в волосы, вторая обхватила талию железным обручем, не позволяя даже дёрнуться.       Хёнджин рычал, низко, вибрирующе, довольно. Чужой, дикий запах врезался в нежный жасмин Феликса, уничтожая, перебивая, стирая оригинал, замещая его собой.       Феликс уже не кричал, он просто скулил, чувствуя, как что-то внутри, самое сокровенное, его собственное «я», ломается с хрустом, перестраивается, прогибается под альфу. Чужой запах проникал в кровь, отравлял, и от этого хотелось не просто умереть, а исчезнуть, испариться, никогда не существовать.       Когда Хёнджин, наконец, разжал челюсти, с влажным, чмокающим звуком вытаскивая клыки из разорванной плоти, Феликс обмяк под ним. Сбоку на шее, горела глубокая, страшная, рваная отметина, из которой сочилась тёмная венозная кровь, заливая ключицы, пропитывая остатки рубашки.       Хёнджин лизнул рану, длинно, смакуя.       — Я хотел сделать это после свадьбы и не при таких обстоятельствах, — сказал он задумчиво, почти с сожалением, но в голосе не было и тени раскаяния, только лёгкая досада за испорченный план.       Он откинулся назад, всё ещё сидя верхом на бёдрах омеги, и рассеянным, почти скучающим жестом отбросил в стороны разорванные полы рубашки Феликса, оголяя грудь, испачканную кровью и замер.       Взгляд его упал на ключицу. Туда, где под тонкой, бледной кожей, прямо над сердцем, синела маленькая татуировка. Ласточка. Изящная, с расправленными крыльями, она летела вверх, к горлу, к небу, к свободе. Было ощущение будто тот, кто это делал, вкладывал в рисунок последнее, что у него оставалось — веру в то, что однажды всё изменится.       Хёнджин долго смотрел на неё, склонив голову, и в тишине комнаты было слышно только прерывистое, всхлипывающее дыхание Феликса.       — Красиво, — сказал он наконец. — Ласточка. К свободе летела, да?       Феликс вздрогнул, но не открыл глаз. Он чувствовал, как взгляд альфы прожигает кожу там, где была его самая сокровенная надежда, его маленький тайный символ того, что однажды он вырвется в лучшее будущее.       Хёнджин провёл пальцем по рисунку, едва касаясь, но даже это прикосновение обожгло ледяным огнём.       — Знаешь, что бывает с ласточками, когда им ломают крылья? — спросил он тихо, задумчиво, будто размышлял вслух. — Они не умирают сразу. Они падают. И лежат на земле, глядя в небо, которое никогда больше не смогут покорить. И самое страшное, они помнят, как это было. Помнят ветер под крыльями. Помнят высоту. Но подняться уже не могут никогда.       Он наклонился и поцеловал татуировку. Феликс всхлипнул, закусывая губу до крови. Ему было не просто мерзко, ему было отвратительно до тошноты. Он теперь всем своим маленьким сердцем ненавидел этого человека.        Хёнджин выпрямился.       — Заживёт, — сказал он равнодушно, кивая на прокушенную шею. — Всё заживает. Даже сломанные крылья срастаются.        Он встал, поправляя одежду, и бросил последний взгляд на неподвижное тело.       — Привыкай. Земля — это тоже неплохое место. Главное — не смотреть вверх.       Свет погас, дверь щёлкнула замком, и Феликс остался один в темноте, прижимая ладонь к разорванной шее, чувствуя под пальцами липкую кровь.       И ласточка на ключице, залитая кровью и чужим запахом, молчала в ответ на его беззвучный крик о том, что небо было так близко.       Так обманчиво близко.