Лети, Имуги

      — Феликс, успокойся, — Хёнджин обхватил его лицо ладонями, пытаясь зафиксировать, заставить посмотреть на себя. Всё лицо омеги было залито слезами: красные склеры, воспаленный кончик носа, искусанные губы, где кожа треснула, а кровь начала сочиться. Феликс всхлипывал, но голову не убирал, просто смотрел сквозь Хёнджина и рыдал. Он не мог остановиться, не мог взять себя в руки, потому что перед глазами стояли не черты альфы, а трупы. — Феликс, давай, посмотри на меня.        Хёнджин чуть сжал его щёки, полагая, что лёгкая боль, приведёт омегу в чувство, но сделал только хуже.       Феликс закричал. Он дёрнулся от прикосновения и попытался вырваться.       — Зачем ты их убил?! — голос сорвался, омега с отвращением сбросил с себя ладони. — Зачем убил их при мне?! Зачем вообще потащил меня с собой?!       Феликс зарылся пальцами в волосы, с силой сжимая пряди у корней, причиняя себе боль, надеясь зацепиться за единственную ниточку к реальности.        Больно. Мне больно. Значит, я жив. Значит, этот ад вокруг — не сон. И монстр передо мной — настоящий.        — Почему… — выдохнул он, а затем уткнулся лбом в твёрдую грудь альфы, пропитывая дорогую ткань слезами. — Почему вы забрали их жизни?..       Хёнджин замер, не в силах даже дёрнуться, он ожидал чего угодно: страха, презрения, даже попытки сбежать, очередной истерики, где Феликс бы кидал всё, что ему попадётся под руку. Но не этого.        Феликс… Феликс рыдал не за себя. Он рыдал о них. Рыдал из-за того, что одни убийцы, убили других убийц.        — Неужели человеческие жизни для тебя вообще ничего не значат? — дрожащие руки вцепились в Хёнджина, то ли отталкивая, то ли удерживая себя на ногах. Альфа всё ещё не двигался, глядя в пустоту над светлой макушкой. Слушать не хотелось, но от каждого слова этого сломанного омеги было больно. — Ты не имеешь права так поступать. Ты не Бог, чтобы отбирать чужие жизни, — Феликс поднял заплаканное лицо. — Ты человек, у которого есть власть. Неужели ты не можешь направить эту власть на что-то хорошее? Неужели тебе приносит удовольствие вот это вот всё?       Альфа втянул воздух сквозь зубы, хотелось возразить, объяснить, что предательство смывается только кровью, что ложь в их клане карается смертью. Но, глядя в эти чистые глаза, он вдруг осознал, насколько разными они были видами. Феликс жил по законам света, где убийство — грех, а Хёнджин был исполнителем греха.       — Эти люди не были хорошими, Феликс, — он осторожно положил большую ладонь на его затылок. — Если тебя это утешит…       — Меня ничего уже не утешит! — омега взорвался новой волной истерики, резко вырываясь из-под руки. Он отшатнулся, ударившись спиной о стену, и судорожно замотал головой. — Всё, что ты делаешь, что говоришь, даже воздух вокруг тебя убивает! Ты привык только разрушать, ломать других, привык, что все тебя боятся!       Слёзы градом катились по его раскрасневшимся щекам, он задыхался, хватая ртом воздух. Хёнджин видел, как тело омеги бьет крупная дрожь, как пальцы скребут по стене в поисках опоры. Внутри у самого альфы вдруг стало до одури паршиво. Что за реакция? Хёнджин должен был злиться. Шум, крики, истерика, он ведь ненавидел это. Но ему было…? Он хотел, чтобы этот звук прекратился не потому, что он бесил, а потому что Ласточке было плохо. Это всё из-за метки, думал Хёнджин, цепляясь за остатки логики во всём этом. Всего лишь инстинкт. Реакция альфы на страдания своего омеги, ничего личного, просто физиология.        Но Хёнджину хотелось исправить то, что заставило Феликса плакать, но как исправить собственный поступок?        — Я не могу находиться рядом с таким человеком! — продолжал захлёбываться Феликс, сползая по стене. Ноги уже не держали, перед глазами всё плыло, сознание путалось, а тело отказывалось слушаться. Ему было плохо не от увиденного насилия, а от осознания того, что он связан с этим чудовищем. — Не могу, слышишь? Не могу. Мне плохо от одного твоего присутствия! Плохо от всего, что ты делаешь!       Он почти задыхался, именно тогда Хёнджин и понял, что если не прекратить этот приступ сейчас, омега просто потеряет сознание от истерики.        — Тише, — Хёнджин резко сократил дистанцию, сгребая бьющееся тело в охапку. Феликс тут же забился, пытаясь оттолкнуть его кулаками в грудь, однако удары были слабыми. — Прекрати истерить, ты делаешь себе только хуже.        — Отпусти… — хрипел омега, пытаясь вырваться, но Хёнджин прижал его спиной к своей груди, фиксируя двумя руками поперёк живота. — Не трогай!       — Всё, Ласточка, тут больше никого нет, — голос альфы звучал прямо над ухом. — Только мы с тобой, весь тот ужас остался за дверью.        — Вот именно… — проскулил Феликс, икая и давясь слезами. — В том-то и дело… что есть ты…       Хёнджин не знал, что делать, он мог заставить подчиниться любого, мог убить, запугать, сломать волю. Его личный инструментарий состоял из насилия, но с Феликсом это не работало, от насилия тот только громче кричал и упорнее его ненавидел.       Феликс же, откинув голову на плечо Хёнджина, чувствовал, как умирает внутри. Он ненавидел себя за то, что инстинктивно прижимался затылком к его ключице, выискивая защиту. Это было мерзко и противно, он презирал свою омежью сущность, которая тянулась к тому, к кому не следовало.       — Пожалуйста… — прошептал Феликс, его сопротивление кончилось окончательно, он обмяк в руках альфы. — Я не могу… я больше не могу так, — Хёнджин развернул его к себе лицом: мокрые ресницы слиплись, по щекам всё ещё текли слёзы, однако взгляд был до ужаса пустым. — Сделай что-нибудь, — внезапно выдохнул Феликс и сам, первый, уткнулся лицом в изгиб чужой шеи. Он ненавидел этот запах, но сейчас он был ему необходим. — Просто… убери это, убери это из моей головы.       Несколько секунд Хёнджин стоял неподвижно, затем горячие ладони медленно заскользили по спине Феликса. Он слегка поддался вперёд, тёплым дыханием касаясь чужого виска и влажных волос. Там, на изгибе шеи, где пряталась метка.       — Уберу, — пообещал Хёнджин. — Всё уберу. Иди сюда.       Хёнджин коснулся её губами.       Феликс подпрыгнул на месте, но сильные руки его удержали, по позвоночнику прокатилась горячая, сладкая судорога. Там, где метка ощущала касание чужих губ, кожу будто целовало изнутри. Это было слишком хорошо и приятно. Казалось бы, простое касание губ, но внутри всё разом успокоилось.        — Ах… — с губ сорвался не то всхлип, не то выдох облегчения.       Рыдания начали затихать, переходя в редкие всхлипы. Мир перестал быть страшным и жестоким; звуки выстрелов, стоявшие в голове, сменились биением чужого сердца. У этого монстра было сердце…       Хёнджин не отрывался от кожи омеги, лишь иногда менял угол, скользил губами по контуру шрама, заново изучая границы собственной власти над этим телом. Пальцы продолжали гладить спину, а вторая ладонь легла на затылок Феликса, мягко массируя напряжённые мышцы.       — Всё, Ласточка, — шепнул альфа, отстранившись лишь на мгновение, чтобы влажное дыхание осело на покрасневшей коже метки. — Весь ужас остался там. Я ведь обещал отпустить тебя, когда всё закончится. Я отпущу, Феликс, обещаю. Ты будешь свободным, снова сможешь летать, и крылья заживут.        Может, крылья и заживут, но они уже никогда не будут прежними. Потому что Феликс запомнил, как болит, когда их ломают чужие руки.       — Я проклинаю себя за это, — Феликс окончательно расплавился в руках альфы. — Я слабый… такой слабый. Я должен был ненавидеть тебя, а я… стою здесь… и мне легче. Мне от тебя легче, чудовище… — он всхлипнул ещё раз и уткнулся носом в ямочку у основания шеи альфы, туда, где пульсировала горячая жилка.        — Ты не слабый, — Хёнджин прижал омегу ещё ближе к себе, прикрывая глаза, вдыхая аромат жасмина. — Слабое не выживает в моих руках.

***

      Минхо разбудило солнце, вылизывавшее его голую спину сквозь распахнутый настежь балкон. Прохладный сквозняк заставил альфу поморщиться и разлепить веки. Он моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд, и пошевелился, тут же ощутив бедром чужое, разморённое сном и ночными ласками, тело.       Альфа повернул голову, уткнувшись взглядом в припухшие, искусанные губы спящего омеги. Джисон слегка приоткрыл рот, демонстрируя торчащие передние зубы, которыми совсем недавно закусывал подушку. Брови омеги были нахмурены, а на шее виднелись багровые засосы.        Господи, что он вчера натворил? Осознание болью ударило в виски, накрахмаленные простыни царапали обнажённую кожу, а во рту, где ещё несколько часов назад с трудом помещался дерзкий омежий язык, сейчас была настоящая пустыня после текилы.       — Ты переспал с девятнадцатилетним омегой из враждебного клана, — Минхо зарылся пальцами в волосы и уставился в потолок. — Ты слушал его блядский акцент, пока он скулил под тобой, а затем кончил ему на лицо, потому что этот гадёныш сам тебя об этом попросил…       Хотелось уебать самого себя, а ещё лучше сразу подставить голову под пулю Андо, пока в паху сладко ныло от одних только воспоминаний о том, как этот наглый рот ловил каждую каплю.       Минхо аккуратно сел, боясь разбудить Джисона. Он не собирался с ним разговаривать, не собирался больше видеть это развратное тело, не собирался иметь дело с кланом Хури. Но выкинуть из головы те глаза, что с обожанием смотрели на грёбаный тирамису он не мог. Минхо надо было становиться спасателем или, чёрт возьми, волонтёром в странах Африки.       По всем законам жанра альфа должен был запомнить, как туго омежья дырка обтягивала его член, но Минхо помнил его сбивчивую историю и то, как, блять, несправедлива судьба. Хотя если бы Минхо был до конца честен с собой, такого грязного секса, когда от одного взгляда хочется вылизывать позвонки на чужой спине, у него не было уже лет пять точно, если вообще был когда-либо.       Он встал, и стоило ему наступить босой ступнёй на деревянный пол, как половица предательски скрипнула.       — Уже уходишь, papi? — сонный акцент Джисона прозвучал как самое грязное приглашение, от которого член предательски дёрнулся. — Пытался незаметно свалить?       Тридцатилетнему альфе вдруг стало невыносимо стыдно перед девятнадцатилетним омегой. Потому что да, Минхо собирался трусливо свалить.       — Я очень чутко сплю, — омега по-кошачьи усмехнулся, лениво растягиваясь на кровати. Простыня сползла до паха, открывая вид на татуировку прямо над выпирающими тазовыми косточками. Какая-то надпись на родном языке Джисона, которую Минхо целовал ночью. — Я проснулся ещё в тот момент, когда ты размышлял вслух, глядя в потолок. За гадёныша обидно, знаешь ли. Особенно, когда вчера ты так сладко умолял этого гадёныша насадиться поглубже.       Минхо медленно повернул голову. Холодное солнце, льющееся с балкона, рисовало полосы на его оливковой коже, на выступающих ребрах, на щёках. Простыня, как нарочно, едва прикрывала все прелести омеги.        — Ты такой забавный, когда думаешь, — Джисон перекатился на живот. Простыня окончательно сползла, обнажая красивую спину. — Думаешь о клане? О долге? О том, какой ты плохой альфа?       Минхо молчал, потому что сказать ему было нечего, тупо смотрел на то, как Джисон начинает двигаться. Омега поджал под себя колени, прогибаясь в пояснице так, что зад приподнялся. И если под текилой Минхо было всё равно, то сейчас, при дневном свете, щёки начали краснеть против его воли.        — Вся эта благородная херня... она такая скучная, — Джисон не отрывал взгляда, будто гипнотизировал, и, если честно, у него получилось слишком хорошо. — Вчера тебе не было скучно, альфа, — он подполз к самому краю, туда, где стоял Минхо, и, не вставая с четверенек, потёрся щекой о бедро альфы. — Не уходи так быстро, трахни меня напоследок, потом разбежимся, — шепнул он, глядя на альфу снизу вверх.       Минхо шумно вдохнул носом воздух. Член, уже полувозбужденный от утреннего тестостерона и открывшегося зрелища, дёрнулся, наливаясь кровью.       — Oh, mira... — выдохнул Джисон. — Он меня помнит.       Джисон не стал медлить, выгнул спину еще сильнее и слизнул выступившую каплю смазки. Минхо умер окончательно.

***

      Срочный вылет из Катара обеспечил Хёнджину тупую пульсацию в висках и противную ломоту в мышцах. Давно он не чувствовал себя таким разбитым. Правда, стоило бросить взгляд на Ласточку, как собственное паршивое состояние начинало казаться обычным недомоганием.       Феликс зарылся в плед, видимо, организм омеги слишком быстро привык к жаре, сжался в комок на сиденье и весь полёт просидел, уткнувшись в иллюминатор. Не разговаривал, от еды отказался, только воду пил и иногда ходил в туалет. Тошнило? Хёнджин не спрашивал. Лимит нежности, что он готов был из себя выдавить, иссяк. Рядом с собственным мужем альфа превращался в тряпку, и от этого было тошно вдвойне. Дядя вчера весь вечер бросал на него странные взгляды, мечась вниманием между племянником и его омегой.       Хёнджин думал, что Гадюка и Чит не поверят в историю об идеальном браке, а получил совсем другое. Дядя Джин думает, что племянник готов положить дела клана на алтарь одной-единственной омежьей слезинки. Это бесило, потому что он мог использовать Ласточку как рычаг давления на самого Хёнджина. А ещё Феликс бесил, потому что рядом с ним альфа становился слабым.       Мало того, что всё пошло не по плану, так ещё и в Сеуле теперь придётся разгребать последствия. Крис наверняка уже всё знает и объявится с минуты на минуту. Хури войну не начнут, в этом Хёнджин был уверен. А если у Кристофера хватит тупости — что же, он самолично всадит ему пулю в лоб. Давно пора было это сделать.       В аэропорту Инчхон их должен был встречать Минхо вместе с группой охраны, но, окинув взглядом безликих громил со шрамами, Хёнджин не увидел среди них знакомого лица друга. Минхо не было, и это, если честно, насторожило, ибо обычно Серин приезжал заранее, и всегда встречал лично.        И лишь когда они уже почти погрузились в минивэн у центрального выхода, к терминалу подлетел чёрный мерседес. Оттуда пулей вылетел Минхо, его волосы торчали в разные стороны, хотя обычно он вылизывал себя до блеска.       Гадюка и Чит улетели в Корею ещё вчера ночью, а Хёнджину пришлось перенести рейс на несколько часов, потому что его, блять, омега всю ночь пролежал в постели и явно был не в состоянии даже встать, не то что лететь. Хёнджин и сам не спал, потому что давно его внутренний зверь не испытывал таких эмоций. Почему никто не сказал, что метка может передавать все ощущения омеги? Интересно, Феликс тоже чувствовал как Хёнджина колбасит или это работало только в одну сторону?        — Вроде как это я летел десять часов, а не ты, — Хёнджин шагнул к другу, потрепал его по растрёпанной макушке и ухмыльнулся, разглядывая багровые следы на шее. — Но смотрю, времени ты зря не терял.       Минхо закатил глаза, но внутри его разрывало от желания рассказать всё, похвастаться и обсудить, он вообще врать не любил, тем более Хёнджину. Но было одно очень большое и жирное но. Хан Джисон принадлежал Хури. Минхо за это время мог найти на него информацию, но не стал, боясь привлечь к себе лишнего внимания.        — Наконец-то ты решил вспомнить, что ты богатый альфа. Покажешь мне этого загадочного омегу? — Хёнджин растянул губы. — Мне до жути интересно, кто смог затащить тебя в постель. Надеюсь, что история интересная, а не банальное «подцепил его в клубе».       Серину стало не по себе от этого потока шуток, но он держал лицо, хотя в груди всё сжималось. Слишком уж близко к правде был Хёнджин.       — Это на один раз. И да, я подцепил его в клубе, когда был пьян, — буркнул Минхо, стараясь говорить непринужденно, и тут же перевёл тему, заметив за плечом друга нахмуренного Феликса. — А у вас, я смотрю, отношения стали ещё лучше?       Феликс слушал их разговор, стоя в стороне, и не проронил ни слова. Говорить вообще не хотелось, хотелось как можно скорее добраться до особняка, запереться в доме ублюдка-мужа, зарыться в одеяло и уснуть. Желательно так, чтобы после сна амнезия ударила в голову, чтобы стереть из памяти всё: и выстрелы, и кровь, и лица мёртвых, и, самое отвратительное, то, как он вжимался в Хёнджина. Он до сих пор помнил, как просил его не уходить, держал за руку, зарывался носом в его одежду и дышал его запахом, пока не провалился в сон. А проснувшись, возненавидел себя с такой силой, что тошнота не отпускала до сих пор.       Это всё дурацкая метка, это доминантные феромоны и физиология, против которых он бессилен. Феликс убеждал себя в этом, пытался оправдать, хоть и было глупо искать утешения у убийцы. Нельзя было так позорно плыть от одного только запаха, нельзя было чувствовать защиту, когда их взгляды пересекались.       — Главный дилер и его делегация мертвы, — голос Хёнджина упал. — Сейчас поедем в сердце Имуги, Гадюка и Чит уже должны быть на месте. Свяжись с третьей линией, передай Вельвету, чтобы приехал один. Без двойняшек.       Лицо Минхо тут же изменилось.       — Ты в своём уме? — Серин сорвался, почти выкрикнул, и это было так на него не похоже, что даже Хёнджин на мгновение замер. — Я, конечно, ещё с самого начала понял, что эта поездка добром не кончится, но какого хера вы их просто взяли и убили?! Неужели нельзя было… да что угодно! Палец отрезать, западню устроить, подставу какую-нибудь! Включить мозги в конце концов! Гениально, Андо, просто ахуеть как умно. И что нам теперь с последствиями делать?        Феликс слушал, как Минхо распаляется, и внутри всё леденело. Он смотрел на этого человека и видел то же самое: ему плевать на убитых, его волнуют только проблемы Имуги, только репутация. Жизни людей для них — просто разменная монета.       — Вы оба отвратительные, — голос был хриплым из-за долгого молчания, Феликс сам не заметил, как заговорил. — Жаль, что такие люди существуют.        Он шагнул вперёд, нарочно задев Хёнджина плечом, сильно, так, чтобы тот почувствовал. Феликс открыл дверь минивэна и забрался внутрь, даже не обернувшись. Снова подкатила тошнота, снова это отвратительное чувство, от которого хотелось содрать с себя кожу, выскрести изнутри. Он ненавидел их, но себя ненавидел ещё сильнее, потому что Хёнджин ломал его день за днём, а Феликс позволял ему это.        Минхо непонимающе уставился на Хёнджина, переводя взгляд с закрывшейся двери минивэна на друга. Тот стоял, тяжело выдохнув, и устало массировал переносицу.        — Так получилось, что Феликс всё видел, — сказал Хёнджин, не поднимая глаз. — Хуёвый свадебный подарок я ему преподнёс.        — Да ты вообще всё хуёво делаешь, если честно, — Минхо покачал головой. — Я на своей поеду, — он кивнул в сторону машины, — сам выслушивай, как твой полицейский будет петь о том, какие мы моральные уроды.

***

      В сердце клана все уже собрались, Вельвет приехал раньше самого Хёнджина, и у него, так же как и у Гадюки, на лице читался испуг, который оба безуспешно пытались спрятать за привычными масками. Хёнджин просил его быть без двойняшек, но Атлас и Муар всё равно приехали, тихо войдя следом за отцом.       Хёнджин не проронил ни слова с того момента, как перешагнул порог, а Феликс вообще превратился в немую тень, бесцельно шатался по коридорам особняка и не отходил от мужа ни на шаг, словно привязанный. Почему? Феликс сам не знал, ему уже было без разницы на всё, одно бесило: скоро тут основа начнётся бурная беседа о том, как сильно пострадала репутация и как им придётся разгребать проблемы.        Хван Сонхи отсутствовал. Старший на выходку своего сына махнул рукой и решил не вмешиваться, потому что прекрасно понимал всю подноготную и соотношение сил. Сонхи долгое время закрывал глаза на то, что дурь поставляли откровенно плохого качества, а ещё знал, что Хёнджин глаза закрывать не будет. Наследник ему давно на мозги капал, просил оборвать сотрудничество, требовал прекратить это позорное партнёрство, но Сонхи слишком боялся, во-первых, потерять стабильный товар, а во-вторых, не желал открытой вражды между кланами, которая неизбежно вспыхнет после разрыва. Хёнджин считал, что у отца попросту кишка тонка, что, в сущности, являлось правдой.       — Нам надо срочно искать нового дилера, — спокойно сказал Вельвет, разливая коньяк по трём стаканам. — Желательно из той же местности, либо можно рассмотреть Мексику или Венесуэлу как запасной маршрут.       — И это всё, что ты можешь сказать? — Гадюка подался вперёд, явно скептически настроенный.       Вельвет не собирался вступать в открытый конфликт со старшим братом, тем более сейчас, поэтому он просто подвинул стакан с коньяком ближе к Джуну. Хёнджину он тоже подвинул, но тот лишь мотнул головой, отказываясь от алкоголя, ему итак хуево было.       — А что я ещё могу сказать? — снова спокойно ответил Вельвет. — Сидеть и истерить, как ты, я не собираюсь. Всё уже случилось, теперь надо искать выход и решать проблему.       — Он лишил клан того, что приносило нам треть прибыли! — Гадюка вскочил, схватил стакан и швырнул его в стену. Тот разбился и по стене потекла прозрачно-коричневая жидкость. — Натравил на нас Хури и испортил отношения, которые строились годами!       Хёнджин прикрыл глаза, глубоко втянул воздух и медленно выдохнул сквозь сжатые зубы. Ему пришлось приложить усилия, чтобы не вскочить и не ударить кого-нибудь. Ласточка сейчас был бы очень кстати со своими феромонами, но тот вжался в дальнее кресло, сделался совершенно незаметным и не реагировал ни на что.       — Я не хочу, чтобы люди дохли от дерьма, дядя, — процедил Хёнджин. — Не хочу смотреть, как из твоего клуба выносят чёрные пакеты, и не хочу, чтобы клубы Имуги считали дорогой на тот свет. Вопрос закрыт. Нового дилера найдём, даже если его товар обойдётся дороже, но главное — он будет чистым.       Феликс резко повернул голову в сторону старших. Хван Хёнджин это сказал? Он не ослышался? Он не хотел, чтобы люди умирали?       Гадюка цокнул, взъерошив волосы.       — Перевозка из Южной Америки слишком дорогая и слишком долгая.       — Перевозка по воде безопаснее и почти всегда незаметна, — отрезал Хёнджин. — Поэтому закрой рот и смирись.       Альфа только договорил, как главная дверь раскрылась. Нет. Её будто выломали с ноги, из-за чего по залу прошёлся противный скрип. В проходе стоял Кристофер, его кожаный плащ ещё не успел осесть, развеваясь в воздухе. Глава Хури был зол, насколько, что было видно, как он сводит челюсти. Не думая, Крис быстрым шагом направился в центр, параллельно доставая из кармана свой пистолет. Хёнджин на это всё лишь усмехнулся, закинув ногу на ногу. Представление началось.        Предохранитель щёлкнул.       Вельвет мгновенно вытащил оружие в ответ, его пистолет возник у виска Криса, а палец лёг на спусковой крючок. Минхо, находившийся за спиной Кристофера, поддался вперёд и упёр ствол в основание черепа Криса. Чит выдернул пистолет из-за пояса, шагнул вперёд, прикрывая отца плечом, и навёл оружие прямо в лицо главе Хури, целясь между глаз, сжимая рукоятку до побелевших костяшек. Три пистолета — висок, затылок, переносица — и все трое смотрели на него без страха. И только Гадюка остался сидеть, он даже позу не поменял.       — Пушку убери, — прошипел Вельвет слишком серьёзным тоном, без привычной ленивой нотки в голосе.        Хёнджин медленно растянул губы в усмешке, оценивая обстановку. Крис не выстрелит, это он знал наверняка, потому что человек, который действительно хочет убить, не приходит в логово врага в одиночку, с одним пистолетом против целого клана.       — Ты пришёл в мой дом без своих людей, с одной пушкой, и думаешь, что я дрогну?  — Хёнджин подался вперёд. — Твои обиды понятны, но сейчас ты в шаге от того, чтобы твой труп вынесли отсюда вперёд ногами.       Крис перевёл взгляд с Хёнджина на Вельвета, потом на Минхо, а затем и на Чита — эти трое выстрелят не задумываясь, и его жизнь сейчас стоит не больше, чем гильза на полу. Он медленно, с трудом опустил пистолет и убрал палец с предохранителя.        — Выйдем, — сказал Крис сквозь зубы, оглядел комнату с пренебрежением, задержался на секунду на двойняшках и Феликсе, затем развернулся и пошёл к выходу, тяжело топая массивными ботинками.       Дверь закрылась. Вельвет подождал ещё пару мгновений и убрал пистолет. Минхо молча опустил оружие, переглядываясь с Читом. Тот выдохнул, расслабил плечи и убрал пистолет последним, вытирая пот со лба.       Хёнджин одёрнул пиджак, поправил манжеты и посмотрел на Гадюку, тот всё так же сидел в кресле, не двигаясь.       — Трое против одного, — тихо сказал Хёнджин. — А ты, дядя, даже не шелохнулся.       Феликс всё это время сидел не двигаясь. Хотел ли он, чтобы Крис выстрелил прямо в Хёнджина? Гарантировало бы это свободу? Какова вероятность, что чокнутая семейка Хван отпустила бы его? Феликса, который знал теперь слишком много. В этом мире свидетелей не оставляют, да и гарантии, что Хёнджин его отпустит, не было. Поэтому омега просто смотрел на удаляющуюся фигуру мужа, сжимал пальцы, впиваясь ногтями в кожу, и кусал щёки из-за того, что всё происходящее было, откровенно говоря, полным дерьмом.

***

      — Ну и зачем? — Хёнджин только успел выйти на улицу, как Крис заговорил. Вокруг стояли люди Имуги, логичнее было бы оставить их на месте, но Хёнджину лишние уши были не нужны, особенно в диалоге с ним. Крис не повышал голос, он вообще никогда не повышал голоса, когда хотел задеть по-настоящему. — Опять включил свои моральные ценности? Катар годами отправлял вам плохую дурь. Твой отец терпел, Гадюка всё прекрасно знал и тоже закрывал глаза. Но ты… — Крис сделал паузу, — ты как обычно.       Хёнджин кивнул своим людям, и те мгновенно исчезли. Затем он достал сигарету, поджёг её, шагнул в сторону, выпуская дым в воздух.       — Я не намерен это терпеть, — холодно ответил альфа, чувствуя за своей спиной чужую фигуру. — Ты хорошо устроился, Крис. Я бы даже сказал — удобно, — Хёнджин усмехнулся и наконец обернулся, оглядывая Криса с ног до головы. — А тут я, что взял и разрушил твою идеальную схему.       — Мою? — Крис рассмеялся, сокращая дистанцию. — Не забывай, что ты тоже ко всему этому причастен, — он знал, что будет дальше, знал, как это взбесит Андо, видел его расширенные зрачки. Оттого и говорил медленно, выговаривая каждое слово. — Можешь сколько угодно прикрываться правилами преступного мира, убеждать себя и всех вокруг, что действовал исключительно в благих целях. Но мы с тобой прекрасно знаем твоё прошлое. Оно никуда не делось. Даже если ты вовремя остановился… не значит, что ты чист. В нашем мире нет правильного, тут человек по умолчанию рождается с дерьмом внутри, Хёнджин.       Хёнджину будто пощечину дали.       — Не смей называть меня по имени! — он схватил Криса за воротник плаща и рывком притянул к себе. Хотелось придушить, сделать так, чтобы человек напротив больше никогда не смог напомнить ему про прошлое. — Никогда не произноси его!       — Ты сейчас тут геройствуешь, а я вспоминаю, как ты горел идеями. Тогда тебе было плевать на тех несчастных, тогда ты был сильнее, — Крис даже не пытался убрать руки Хёнджина со своего воротника. Просто стоял и смотрел, с той самой полуулыбкой, от которой у Андо всё внутри переворачивалось.       Хёнджин дёрнулся, но Крис не дал ему разорвать дистанцию, сам шагнул ближе, почти вплотную, заставляя альфу либо душить его по-настоящему, либо отпустить.       — Так что не надо про мораль, Хёнджин, — тихо, почти шёпотом, и имя выговорил с особым удовольствием. — Тебе не идёт.       Он улыбнулся, глядя в глаза напротив, и кончиками пальцев аккуратно отцепил чужую хватку от своего воротника, поправил ткань, будто ничего не случилось.       — А по имени… назову ещё раз. Хёнджин. Хёнджин. Хёнджин, — раздражал. — И ты ничего не сделаешь. Потому что если сделаешь, то тогда всем придётся объяснять, как так получилось, что ты замешан в грязных делах Хури. А это, неудобно, правда? — Кристофер окончательно убрал чужие руки со своего воротника, сделал шаг назад, но не спешил уходить. — Я ухожу сейчас, а ты остаёшься. И никуда ты от меня не денешься, Хёнджин, — Крис бросил последний взгляд через плечо. — Слишком многое нас связывает.       Альфа смотрел на удаляющуюся фигуру, затем перевёл взгляд на тлеющую сигарету, которую он выронил. Хёнджин со всей силы пнул окурок в сторону и устремил взгляд в небо. Где-то за спиной бесшумно материализовались двое из Имуги.       Сеульское солнце едва заметно грело, а облака заполнили почти всё небо. Иронично было бы, если бы прямо сейчас пошёл дождь, но дождь не шёл. Даже он не хотел вмешиваться в прошлое этих двоих.       Один из людей осторожно шагнул вперёд, протягивая свежую пачку — вскрытую. Хёнджин вытащил сигарету и глубоко затянулся, выпустил дым сквозь зубы и прикрыл глаза. Чан был единственным, кто мог поставить Хёнджина на место. И как же это, сука, бесило.

***

      Пока Хёнджина не было, Феликс успел заметить одну очень интересную деталь: Вельвет, в отличие от Гадюки, мнение своё прямо не высказывал, предпочитая потягивать коньяк. Джун же поливал племянника дерьмом откровенно, грязно и смачно, не стесняясь в выражениях. Вельвет не перебивал, и Феликс поначалу решил, что братья спелись, но быстро понял: младший просто слушал этот словесный понос вполуха, изредка подмигивая заскучавшим двойняшкам, пока Гадюка распинался.       Когда Хёнджин вернулся в зал, разговоры стихли. Он подошел к Феликсу резко схватил за руку и заставил подняться. Сжал ладонь и потащил к выходу, не проронив ни слова. Даже Минхо, бросивший вдогонку, получил лишь короткое «потом».       Феликс не сопротивлялся. Перспектива свалить из этого змеиного гнезда казалась слишком соблазнительной. Он послушно скользнул в салон дорогой иномарки, пристегнулся и прислонился виском к холодному стеклу. Хёнджин сел следом, злой и весь на нервах, завёл мотор, и особняк с его обитателями растворился.       Первые минуты альфа молчал, сосредоточенно смотрел на дорогу и о чем-то думал, Феликс даже почти позволил себе расслабить плечи. А потом Хёнджин заговорил:       — Завтра у Хури начало сезона боёв, — он не глядя выудил из бардачка белый конверт и сунул его омеге. — По этому приглашению войдёшь. Трибуны, слева — зона для элиты, там обычно ошивается Крис. Помелькаешь у него перед носом, он клюнет. Сблизитесь, и сделай всё возможное, чтобы войти в доверие. И да, то, что увидишь — мясорубка, поэтому подготовься морально. Ты хоть и полицейский, но трясешься над трупами, как осиновый лист.        Феликс сидел молча, поигрывая конвертом, пока Хёнджин, нарушая все возможные правила, вылетел на встречную полосу, обходя поток.       — Я тебе не секретарь и не цепной пёс, — процедил омега. — Мы, конечно, договорились насчёт клана Хури, но это не значит, что я по щелчку пальцев должен бежать в логово врага, виляя хвостом.       — Феликс, не испытывай моё терпение, — прошипел альфа, сжимая руль. — Не видишь, что я на грани? У меня сейчас нет настроения слушать твоё нытьё.       Омега цокнул, лениво опустил стекло и вышвырнул конверт, после чего демонстративно отвернулся к окну. Хёнджин внешне не шелохнулся, но в мыслях он уже нежно припечатал это наглое личико в приборную панель.       — Срать я хотел на твоё настроение, — отчеканил Феликс. — И да, думаю, достать новое приглашение для тебя не проблема.       Хёнджин шумно выдохнул через нос, перекатывая на языке ругательства.       — Невыносимый, — прошипел он, криво усмехнувшись. — Ты просто невозможный. Капризный, истеричный и совершенно неспособный думать без эмоций.       Феликс скосил на него уничтожающий взгляд и лениво улыбнулся, поправляя манжет рубашки.       — Ты сам меня выбрал, поэтому терпи.       Хёнджин на реплику омеги только глаза закатил, сворачивая на нужную улицу. С одной стороны, Феликс был прав — он сам его выбрал, сам впряг в это дерьмо. Мог бы сначала проверить, как омега реагирует на стресс, но куда там проверять, он пять лет следил и ни разу не видел, чтобы этот полицейский дрогнул.        — Тебе правда есть дело до тех людей? — внезапно спросил Феликс.       Альфа на секунду отвлёкся от дороги и нахмурился, пока Феликс смотрел на него в упор с какой-то странной надеждой, от которой вдруг перехватило дыхание.       — Ты сказал, что не хочешь, чтобы люди в клубах Имуги умирали, — омега чуть склонил голову, ловя каждую тень на его лице. — Ты правда этого хочешь?       В салоне вдруг стало слишком тихо. Чёрт бы побрал этого омегу с его вопросами на грани. Кто вообще спрашивает такое в машине, на скорости, ночью? Правильно. Ласточка.       Хёнджин медленно сглотнул, в его мире такие слова не произносили вслух, но Феликс ждал и смотрел, и в его глазах горело это проклятое ожидание, будто ответ Хёнджина решал что-то важное.       Альфа выдохнул, ответ вышел сухим, будто он признавался в преступлении:       — Правда.