Лети, Имуги

      Ли Минхо Серин в детстве был ещё тем засранцем: мог ляпнуть что-нибудь, навалять Хёнджину, пока тот в своём пубертате бесил всех в радиусе метра. Ближе к двадцатке они оба как-то подостыли, и если у Хвана ещё иногда вылезал юношеский максимализм, то Минхо из-за своего статуса пришлось прогнуться перед главами клана, поэтому он стал попроще, перестал выёбываться, научился уступать и сглаживать углы — короче, превратился в скучного альфу. Единственным его развлечением было иногда стебать Хёнджина — спасибо Ласточке, что давал такую возможность. А ещё смеяться в кулак, когда сыночек Гадюки косячил, а Чит косячил часто и много.        Пару часов назад он с лёгкой душой отправил Хёнджина с его бешеным омегой в их свадебное путешествие, надеясь, что они там поубивают друг друга. Хотя переговоры с главным дилером на Аравийском полуострове свадебным путешествием вряд ли назовёшь, но таковы были реалии Имуги. Сам же он сидел в ресторане, перебирал в руках кулон с крестиком и ждал того самого незнакомца с акцентом. Минхо ещё раз глянул на линии на побрякушке — ну да, точно картель —, и даже в голову не приходило, откуда этот мелкий омега вообще вылез. Интересно, он снова заявится в маске? И есть ли шанс, что сегодня покажет личико? И какое оно будет? Он, возможно, вообще метис или вовсе иностранец.       На лице сама собой расцвела улыбка, и нет, Минхо этот омега ни разу не понравился. Это был чистый азарт, жажда хоть каких-то эмоций, плюс его слегка задело, что тот омега выиграл их стычку, хотя стычкой это назвать было сложно, так, недоразумение. Минхо, кстати, Хёнджину так ничего и не рассказал, и сейчас ему было из-за этого слегка не по себе, но нутро подсказывало, что омега вообще нихрена не украл. Если бы украл, то сразу бы скрылся, а не устраивал представление в виде танца, прикрываясь тем, что дерётся.        Пока Серин летал в своих мыслях, то даже не заметил, как на противоположном стуле материализовался он.       — Гони мою вещь, — и снова этот акцент. Минхо замер, разглядывая парня напротив. На метиса похож не был. Чистый кореец. — И я есть хочу, все бабки спустил, чтобы твой номер найти. Ты дорого стоишь, Ли Минхо. Очень дорого.        Серин просто выпал в осадок на пару секунд. Перед ним сидел тощий паренёк, лет двадцать, если не меньше. Он вообще совершеннолетний? А если вообще школьник? Слишком молодой, пиздец какой молодой. На пальцах пара колец, волосы осветлённые и явно убитые дешевой перекисью, а на одежду без слёз не взглянешь: какая-то стрёмная кофта, будто он её сам сшил из обрезков, под ней рубашка, вроде приличная, массивный чёрный ремень и джинсы, которые вот-вот свалятся. В каждом ухе по три серьги, на мочках длинные болталки, на хрящах гвоздики. И лицо… злое такое, но при этом будто напуганное. Парень на Минхо вообще не смотрел, уткнулся в меню, надул щёки и периодически хмурился.       Ну и экспонат.       — Я буду говяжий стейк и красное сухое, — омега откинул меню на стол и уставился на Минхо, нагло улыбнувшись краешком губ. — Чего вылупился, papi?        Минхо не понял, что сказал этот чокнутый, ему пришлось моргнуть, сначала один раз, потом второй и даже третий, ёбаный филин, честное слово. Он просто не привык, чтобы в его окружении появлялись такие экземпляры, ну, в смысле, не в костюме, не прилизанные, а вот так, будто из подворотни вылезли. Даже бешеная Ласточка Хвана в гневе на его фоне казалась образцом аристократии.        — Ты купил мой номер? — только и выдавил Серин, сидя в полной прострации. Омега кивнул, с интересом наблюдая за реакцией альфы. Да подумаешь, просто какой-то тип купил его личный номер, подумаешь, он из влиятельного клана, и его контакты не найти в открытом доступе. — Ты вообще кто такой?       Минхо задал вопрос, на который, как ему казалось, был очевиден чёткий ответ: имя, клан, может, пара слов о том, откуда этот бешеный омега с кулоном вообще вылез. Но парень напротив так не думал, он закатил глаза с таким видом, будто Минхо спросил какую-то ерунду, а ему пиздец как не хотелось отвечать.       — Ты глухой или что? Я есть хочу, — омега помахал рукой официанту, который уже минут пять топтался у соседнего столика, боясь подойти. — И вещь мою гони, а потом разговаривать будем.       — Сначала скажи, кто ты, — Минхо сложил руки на груди, пытаясь вернуть хоть какое-то подобие контроля над ситуацией, но этот тощий и злой омега возвращать контроль Минхо явно не хотел.        Омега фыркнул, вытащил из кармана странных джинсов пачку дешёвых сигарет, сунул одну в рот, но зажигалку искать не стал, просто зажал фильтр губами и уставился на Минхо с таким выражением, будто тот был идиотом.       — Джисон меня зовут, доволен? — бросил он, и, в отличие от всех корейцев, не проглатывал окончания, а доводил каждый слог до конца. — Хан Джисон. Этой информации пока что достаточно, дальше посмотрим на твоё поведение.        Минхо выпал снова. Джисон? Он ожидал услышать что-то по типу Матео или Диего, но никак не Хан Джисон.        — Ты… откуда? — только и смог выдавить Серин.       Джисон наконец вытащил сигарету изо рта, сунул за ухо и снова посмотрел на Минхо как на конченого дебила.       — С неба упал, mierda! Вещь верни, я ведь ответил на твой вопрос, — он постучал пальцем по столу, и Минхо заметил, что у него на костяшках старые шрамы. — Я жду.       Джисон вытянул ладонь, думая, что Серин прямо сейчас просто вложит в неё цепочку, по крайней мере он надеялся на это. Минхо же решил, что его жизнь без Андо и Ласточки эти пару дней будет слишком скучной. Он убрал цепочку во внутренний карман пиджака и улыбнулся фальшиво. Омега проводил цепочку голодным взглядом спаниеля, у которого забрали косточку, а потом медленно перевёл взгляд на лицо Минхо, губы его сжались в тонкую линию.       — Где гарантия, что после того, как я отдам тебе цепочку, ты не сбежишь, растворившись в ночи, как тогда? — Серин наконец-то заставил свой мозг работать, спустя минуты три после положенного срока, и даже подался вперёд, прищурившись. — Мне слишком интересно узнать о том, что ты делал в сердце Имуги? Что хотел оттуда украсть и из какого ты клана?       — Я голодный! — крикнул омега и почти ударил по столу. — Это для тебя считается гарантией? Я сейчас с голодухи сожру твой пафосный пиджак, а потом тебя самого, так что давай, делай заказ, богатый альфа.       Минхо открыл рот, закрыл, потом всё-таки сделал знак официанту, который подлетел с такой скоростью, будто боялся. Хотя Серин не припоминал, что он был в этом ресторане, его тут точно никто не знает. Альфа продиктовал заказ, добавив что-то из закусок и бутылку того самого красного, которое требовал Джисон. Омега на это одобрительно кивнул, как будто лично экзамен принимал, и откинулся на спинку стула, закинув ногу на ногу.       — Так, — Минхо решил, что пауза затянулась, и пора возвращаться к роли главного допрашивающего. — Из какого ты клана, Хан Джисон?       Джисон посмотрел на него так, будто вопрос был настолько тупым, что даже оскорбляться было лень. Он медленно, с максимальным презрением, показал альфе язык, не просто высунул, а даже нижнюю губу оттопырил для убедительности.       — Не скажу, — отрезал он и спрятал язык обратно.       Минхо подавился воздухом, выдохнул через нос, прикрыл глаза, попытался собрать остатки своего альфа-достоинства, которое сейчас валялось где-то под столом и тихо рыдало.       — Ты серьёзно сейчас? Я тебя спрашиваю о клане, а ты мне язык показываешь? — спросил Серин, глядя на него так, словно уже смирился с тем, что нормального ответа не дождётся.       — А что мне тебе ответить? — Джисон пожал плечами и начал крутить кольцо на указательном пальце. — Тебе какая разница? — Минхо хотел возмутиться, но омега вдруг подался вперёд, облокотился на стол и уставился на альфу, не давая вставить и слова. — А ты всегда такой важный сидишь или только когда вокруг люди? — спросил Джисон, и в его голосе вдруг прорезалась такая искренняя заинтересованность, что Минхо на секунду забыл, о чём они вообще говорили. — В прошлый раз, когда мы встретились, ты был позабавнее. А сейчас сидишь, как мумия в галстуке. Домашняя работа заебала?       — Какая домашняя работа? — опешил Серин.       — Ну, клановая рутина. Переговоры, разборки, кто кому должен, кто кого предал. Скука смертная, — Джисон зевнул, даже не прикрыв рот, и потянулся, отчего его кофта задралась, обнажив полоску живота. Минхо отвёл взгляд слишком быстро. — Тебе бы расслабиться, papi. А то у тебя уже личико застыло одном выражении.       — Мне бы понять, с кем я имею дело, — Минхо сделал глоток воды, потому что вино ещё не принесли, и попытался вернуть контроль. В какой там раз уже? — Ты влез на территорию клана и пытался что-то украсть, у тебя кулон, который, я уверен, принадлежит картелю. И ты ничего не боишься, раз сидишь и разговариваешь со мной в таком тоне. Это либо безумие, либо у тебя за спиной очень серьёзные люди.       Джисон вдруг расхохотался, запрокинув голову и хлопнув ладонью по столу. Несколько посетителей ресторана обернулись, но омеге было плевать.       — Серьёзные люди, — повторил он, вытирая выступившие слёзы. — Да, ты прав, я работаю на серьёзных людей, но я сам по себе, Ли Минхо. Волк-одиночка, только маленький и злой.       — Омега не может быть волком-одиночкой, — машинально сказал альфа и если бы не разглядывал Джисона, то обратил бы внимание на ответ.        — А это кто сказал? Твои навязанные стереотипы об омегах? — Джисон постучал пальцем по столу. — Давай так: ты отдаёшь кулон, я сваливаю с твоих глаз долой. Идеальный план.       — А если я не отдам?       — Тогда я буду ходить за тобой как хвостик, — абсолютно серьёзно ответил Джисон.       Минхо представил эту картину и почему-то поверил, что омега действительно способен на такое, затем официант принёс еду. Джисон накинулся на стейк так, будто его не кормили неделю. Нет, две недели. Минхо с ужасом наблюдал, как омега отправил в рот сразу полкуска, не жуя, едва не подавился, закашлялся, замахал руками, схватил бокал с вином и залил в себя половину одним глотком. Потом выдохнул, покрасневший, с блестящими глазами, и снова потянулся к мясу.       — Ты что, не ел вообще? — осторожно спросил Серин, застыв с ножом и вилкой в руках.        — Весь вчерашний день, — с набитым ртом ответил Джисон, и Минхо с ужасом понял, что он говорит абсолютно искренне. — Твой номер знаешь сколько стоит? Три человека в цепочке посредников, каждый снял свой процент. Я за этот ужин заплатил кровью и потом.       — Хочешь я возмещу тебе, — тихо предложил Минхо, отводя взгляд в сторону.        Джисон посмотрел на него как на идиота, прямо с ножом в руке, которым он отрезал очередной кусок мяса.       — Цепочку отдай, этого будет достаточно, Ли Минхо. Я сейчас наемся и ещё смогу дня три не есть.        Серин поперхнулся вином и закашлялся. Нет, ему послышалось. Точно послышалось. Он же неправду говорил, верно? Как можно наесться на три дня?       — Сколько тебе лет? — выпалил он, когда откашлялся.       Джисон доел стейк, облизал нож, потом вытер рот тыльной стороной ладони и пожал плечами.       — Девятнадцать.        — Девятнадцать?! — голос Минхо подскочил на октаву. Спасибо хотя бы, что совершеннолетний. — Ты, получается, только в этом году школу закончил?        Джисон замер с бокалом вина у губ, потом медленно его опустил и уставился на альфу с выражением человека, который только что услышал что-то очень смешное, но смеяться не стал. Он просто сказал, очень буднично:       — Я никогда не ходил в школу.       Минхо забыл, как дышать, он сидел, раскрыв рот, и моргал. Перед ним, облизывая пальцы от сока стейка, сидел девятнадцатилетний омега, который не ходил в школу, не ел весь вчерашний день и купил его личный номер через хрен пойми кого.       — Как… как это — никогда не ходил в школу? — наконец выдавил Серин. — Это же обязательно. Даже дети в Имуги ходят в школу.        — Для вас может быть и обязательно, — Джисон пожал плечами и потянулся к гарниру, — но для меня обязательно было лишь выжить. Буквы я выучил сам, считать умею, а остальное… ну, теорию относительности я как-нибудь переживу.       Минхо смотрел на его руки: тонкие пальцы, шрамы на костяшках, где-то виднелись свежие ранки. На сожжённые волосы, на дешёвые серьги, на эту странную самодельную кофту. В голове не укладывалось. Этот парень был живым противоречием: дерзкий, наглый, с острым языком, но при этом… при этом он казался таким хрупким, когда думал, что Минхо не смотрит. Омега быстро оглядывал зал, проверял выходы, держал нож так, будто это продолжение его руки. Альфа уже видел такое, это была привычка человека, который знал, что на него могут напасть в любую секунду.       — А акцент у тебя откуда? — спросил Минхо уже тише и осторожнее, и, если честно, боялся услышать очередной ответ.        Джисон доел картофель, вытер рот салфеткой, впервые за вечер, и вздохнул.       — Я из Колумбии, — сказал он просто. — Родился тут, в Сеуле. Но в шесть месяцев мои родители отдали меня знакомым.       — В смысле — отдали? — Минхо перестал моргать совсем. Его мозг отказывался обрабатывать информацию. — Как можно отдать ребёнка?       — В прямом, papi, — Джисон посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. — Взяли, завернули в одеялко и передали из рук в руки. А те знакомые оказались не совсем знакомыми. Дальше можешь сам додумать, если у тебя есть воображение.       Он допил вино, поставил бокал на стол и вдруг подался вперёд, сократив расстояние. Минхо почувствовал запах его феромонов — цитрусы. Теперь понятно почему этот омега не пил подавители, у него не было денег даже на еду, про какие препараты вообще шла речь…       — Ещё вопросы будут? — прошептал Джисон, глядя прямо в глаза. — Может, спросишь, сколько раз меня били? Или где самая большая рана? Давай, Ли Минхо, спрашивай. Я сегодня добрый.       Минхо молчал, внутри что-то сжалось — не жалость, нет, Джисон точно не тот человек, который её потерпит. Просто стало по-человечески обидно за этого омегу, хотя Минхо его даже не знал. Он вообще особо сердобольным не был, но сейчас почему-то расчувствовался, но альфа быстро принял привычный вид, сглотнул и медленно покачал головой.       — Нет, — сказал он хрипло. — Нет вопросов.       Джисон выдохнул и откинулся обратно на стул, снова становясь наглым омегой с разбитыми костяшками.       — Bacano, — он подмигнул. — А теперь, может, закажешь мне десерт? У них тут, кажется, тирамису. Я в жизни не пробовал тирамису.       И в этом «не пробовал тирамису» было столько обыденной, страшной правды, что Минхо захотелось завыть. Вместо этого он подозвал официанта и заказал три десерта, на всякий случай.       Минхо смотрел, как Джисон с каким-то священным ужасом в глазах уплетает первое пирожное, и вдруг понял: если он сейчас не отдаст эту чёртову цепочку, то будет страдать от чувства вины до конца своих дней. А учитывая его род деятельности, конец мог наступить быстро и неожиданно, да и умирать с мыслью «а ведь я не вернул тому странному омеге его побрякушку» как-то не хотелось.       — Держи, — он полез во внутренний карман пиджака и вытащил цепочку с крестиком. — Только без фокусов, ладно?       Джисон замер, а пирожное застыло на полпути ко рту, затем медленно положил ложку, вытер руки о салфетку, на этот раз тщательно, даже слишком, и протянул дрожащие пальцы к кулону. Минхо ожидал чего угодно, что омега схватит, спрячет, наденет, может, даже запрыгает от радости. Но вместо этого Джисон взял крестик обеими руками, поднёс к губам, поцеловал и закрыл глаза, шепча что-то на своём языке, Минхо не понял ни слова, но почему-то мурашки побежали по спине.        Это выглядело необычно и совершенно точно неожиданно.       Джисон молился. Серьёзно молился. Он прижимал крестик к груди, губы двигались, брови сошлись к переносице, и в этом всём было что-то настолько интимное и личное, что Минхо почувствовал себя лишним. Он опустил глаза, но тут же снова поднял, не мог оторваться. Альфа не был религиозен. Имуги поклонялись деньгам и власти, и иногда, по большим праздникам, они ходили в церковь для галочки. Но чтобы вот так — никогда...       — Ты католик, что ли? — выдавил Минхо, когда омега наконец открыл глаза и размашисто перекрестился.       Джисон надел цепочку на шею, спрятал крестик под дурацкую кофту и посмотрел на альфу серьёзнее, чем до этого.       — Да, — он фыркнул. — В Латинской Америке это не обсуждается. Ты либо католик, либо покойник. Я выбрал первый вариант.       Минхо сидел в полном ахуе. У него в голове не укладывался образ: этот наглый, странный омега с сигаретой за ухом и вдруг молится, целует крестик как самую драгоценную вещь на свете, и в добавок ко всему, смотрит на небо сквозь потолок ресторана и что-то шепчет.       — Ты правда веришь в Бога? — спросил Минхо глупо, потому что других вопросов не осталось.       — А он в меня верит? — Джисон пожал плечами и откусил половину второго пирожного. — Сомневаюсь. Я молюсь не потому, что верю, я молюсь, потому что привык, потому что когда тебе двенадцать и ты ночуешь в церкви, потому что за её пределами происходят ужасные вещи, то Бог становится единственным, кто не пытается тебя трахнуть или обокрасть.       У Минхо во рту всё пересохло, даже дышать стало труднее, как будто грудную клетку кто-то сдавливал. Джисон сказал это так буднично, будто всё это вообще ничего не значило, и от этого становилось ещё страшнее.       — Не смотри на меня так, — омега махнул рукой, доедая десерт. — Это было давно. Сейчас я сам кого хочешь трахну и обокраду, так что не парься.       — Я не парюсь, — соврал Минхо, чувствуя, как кончики пальцев слегка дрожат.       Они сидели молча несколько минут. Джисон пил уже третью чашку кофе, чёрный, без сахара, потому что сладкого и так наелся, а Минхо крутил в руках пустой бокал и пытался собрать мысли в кучу.       — Слушай, Ли Минхо, — вдруг сказал Джисон, теряя интерес к чашке и смотря на альфу с каким-то новым, нечитаемым выражением. — Я слышал, Гадюка и твой дружок Андо свалили из страны. Ты, получается, свободен?       Минхо напрягся, плечи сами собой расправились, взгляд стал острее. Откуда этот омега знает про Андо? Про то, что клановая верхушка уехала? Это была информация не для посторонних, и то, что Джисон её озвучил так небрежно, заставило альфу насторожиться. Но парень напротив выглядел расслабленным, даже скучающим, и в его глазах не было ни намёка на угрозу.       — Откуда ты… — начал Минхо.       — Ой, да ладно, — Джисон отмахнулся. — У меня уши есть, я не в вакууме живу. Так что да, ты свободен, как птичка.       Минхо хотел возмутиться сравнением, но передумал. Кивнул.       — Допустим, я свободнее, чем был раньше. И что?       Джисон улыбнулся, впервые за весь вечер, и от этой улыбки у Минхо что-то кольнуло в груди, остро и неожиданно. Он искренне не понимал, как человек, рассказывающий о себе такие вещи, вообще способен улыбаться. Минхо был уверен, что история Джисона куда сложнее, чем кажется на первый взгляд, и узнавать её он не хотел, по крайней мере пока. Для начала ему бы хотя бы понять, из какого Джисон клана.       — А то, — омега наклонился вперёд, понизив голос до шёпота. — Хочешь со мной в бар?       — В бар? — Минхо усмехнулся. — Ты меня приглашаешь выпить? Только что ты жрал как не в себя, у тебя денег нет, а теперь ты предлагаешь мне идти в бар?       — Не в простой бар, — омега закатил глаза. — В бар, который держат парни из Латинской Америки. Настоящий, понимаешь? Не эта ваша корейская стерильность, где официанты кланяются каждые пять секунд. Там текила льётся рекой, там можно орать песни, танцевать на столах и никто не вызовет полицию.       Минхо представил эту картину и почему-то не ужаснулся.       — Я сейчас клянусь со скуки тут сдохну, — Джисон вздохнул и откинулся на спинку стула, глядя в потолок. — Ты не представляешь, что такое быть без дела в этом городе. Я привык, что за мной гоняются, стреляют, что я должен постоянно бежать, прятаться, искать. А в Сеуле ничего такого нет, у меня атрофируются мышцы, Ли Минхо.       — И ты предлагаешь мне пойти в бар, чтобы спасти твои мышцы от атрофии? — уточнил Минхо, чувствуя, как уголок его губ предательски ползёт вверх.       — Я предлагаю тебе пойти в бар, потому что тебе тоже скучно, — Джисон ткнул в него пальцем. — Я вижу. Ты сидишь в этом своём дорогом костюме и у тебя глаза как у побитой собаки. Твой босс уехал, и ты не знаешь, что делать со своей жизнью. Так пойдём, побудем двумя никчёмными идиотами вместе. Давай, Серин, сделай мне одолжение, позволь тебя напоить. Это будет весело. За твой счёт, естественно, все свои деньги я потратил на твой номер.       Минхо, который ещё час назад сидел в этом ресторане и чувствовал себя самым скучным альфой на свете, вдруг поймал себя на мысли, что улыбается.

***

Катар.       Феликс, во-первых, ни разу в своей грёбаной жизни не летал на самолёте. Во-вторых, дебютный полёт ему устроили в компании этих Хванов, будто специально издевались. А в-третьих — все десять часов этого ада его выворачивало наизнанку так, что половину рейса он точно проторчал в тесном туалете, выблёвывая всё, что наивно сожрал в зале ожидания Инчхона. Вкус рисовых шариков и острой лапши до сих пор стоял в горле.       Поэтому когда Чит, расставив руки как идиот, вдохнул этот сухой, пыльный, раскалённый воздух полной грудью, Феликс мечтал только об одном — закрыться в номере, включить кондиционер на минус двадцать и сдохнуть в тишине. Потому что жара стояла просто нечеловеческая, пекло даже сквозь подошву кроссовок. Голова раскалывалась, ноги затекли так, что он их не чувствовал, а задница, казалось, навеки приняла квадратную форму кресла из бизнес-класса.       А вот Хёнджину, судя по его наглой, довольной морде, вообще всё было по кайфу. Вырядился, падла, как на пляжную вечеринку: чёрная футболка обтягивает плечи, на голове кепка, а рубашка небрежно перекинута через шею, хотя всем своим видом он показывал, что ему и так не жарко. Гадюка с Читом тоже, сволочи, подготовились: никаких костюмов, лёгкие тряпки, будто знали, что их в преисподнюю везут. Один Феликс, бедный, страдал. В его гардеробе пятьдесят процентов составляли накрахмаленные рубашки на пуговицах, искать футболку ему было откровенно в лом, вот и подыхал теперь.        Омега скрестил руки на груди, набычившись, и взглядом загнанной, но очень злой дикой кошки сверлил своих новых родственничков. Губы сами собой надулись, а в носу неприятно защипало от пыли и жаркого воздуха.       — Кузен, по-моему, твоему омеге тут не очень, — Чит хмыкнул в кулак, глядя на зелёное лицо Феликса. Феликсу было плевать на его смешки, он сейчас просто возьмёт и растечётся лужицей по этому асфальту от жары и бессилия. Где, блять, машина? — Я переживаю, он реально сейчас в обморок грохнется. Ласточка, ты как, жить будешь?       Гадюка ничего не сказал. Стоял молча, курил свою вонючую сигарету, и Феликса от этого зрелища выворачивало ещё сильнее. Как можно курить в этой парилке, где даже дышать получалось через раз?       Хёнджину недовольное, почти плаксивое личико Феликса не нравилось совершенно. Минхо был прав: они точно спалятся. Ну какие к чёрту могут быть отношения у альфы с омегой, который смотрит на тебя, как на личного врага номер один? Только активно-агрессивные, не иначе.       — Мне жарко! — взвизгнул Феликс, резко отворачиваясь. Солнце, сука, било прямо в глаза. Он ведь даже очки не взял с собой.        Макушку пекло, казалось, что каждая клеточка мозга медленно плавилась, проклятая рубашка липла к мокрой спине, а тканевой воротник натирал шею. И нет, Феликс не был капризным по жизни, просто когда тебя нагло украли, силком заставили выйти замуж за незнакомого альфу, а потом ещё и притащили в эту географическую парилку мира, не ныть было физически невозможно. Организм омеги требовал прохлады, тишины и отсутствия любых альф в радиусе километра, а получал полный набор издевательств.       Хёнджин тяжело, обречённо вздохнул и, не глядя на Феликса, стянул со своей шеи рубашку и накинул её омеге на голову. Не из заботы, естественно. Просто упади Феликс в обморок с солнечным ударом, тащить его на себе было бы ещё тем удовольствием. Омега вздрогнул, когда ткань опустилась на его волосы. Запах табака и сладкой ванили ударил по рецепторам, омежья сущность, сука, заскулила от удовольствия и ощущения защиты, в то время как мозг орал: «убери это дерьмо с меня!». Ну всё, теперь он точно свалится прямо на этот пыльный асфальт, истекая слюной на чужую вещь.       Альфа подошёл почти вплотную, загораживая Феликса, чтобы Чит и Гадюка не видели, и шепнул так, что Феликса волоски на руках встали дыбом:       — Ты бы хотя бы загуглил, куда мы летим, и взял нормальные вещи, — от близости Хёнджина стало ещё жарче. — У тебя целая гардеробная, где есть всё. В чём проблема?       У Феликса была одна проблема — Хван Хёнджин.        — Отвали, — буркнул омега, пряча пылающее лицо в рубашке Хёнджина. Солнце больше не светило в глаза, да и пахла она, зараза, до одури приятно. Шлейф кондиционера, парфюм и феромоны. Феликс мысленно врезал сам себе за то, что посмел назвать это убийственное комбо приятным.

***

      Минхо осознал, что пьян, только когда третий шот текилы, обжег горло, осев на дне желудка тяжестью, от которой поплыли не только очертания барной стойки, но и моральные ориентиры. Джисон заверил его, что настоящую текилу не оскверняют солью и лаймом, её пьют чистой, давая жидкости задержаться на языке, чтобы насладиться вкусом. Вкусом Минхо насладился, да так, что мир вокруг превратился в одно сплошное марево из размытых огней и раскачивающихся тел, в то время как сам мелкий засранец был трезвым. Он глушил шот за шотом, и лишь его щёки наливались румянцем, выдавая, что алкоголь всё же попадал в его организм.       Окружение Джисона, на нескромный взгляд Минхо, было весьма специфичным. Альфы с тяжелыми подбородками, гибкие беты, скользящие между столов, и омеги, чьи феромоны пропитали воздух сильнее, чем дешёвый алкоголь. Мелькали лица с чистым латиноамериканским оттиском, смуглые и хищные, такие же корейские скулы, как у самого Джисона, и метисы, в чьих глазах плясали черти двух континентов. Серин залип, глядя на то, как плавно двигаются их тела.       Свободная рубашка Джисона, расстегнутая до середины груди и открывающая блестящую в неоне впадинку между ключиц, казалась издевательством над, и без того расшатанной, нервной системой Минхо. Ту стрёмную кофту, в которой омега явился изначально, он куда-то дел. Вокруг него вились местные, они хлопали его по спине, что-то кричали на испанском, но Джисон лишь смеялся. Двигался он до отвращения хорошо, джинсовая ткань обтягивала его задницу, натягиваясь до предела всякий раз, когда Джисон приседал. Минхо сглотнул вязкую, горькую слюну, ощущая, как сильно пересохло во рту. Наверное, это всё проклятая текила, уговаривал он себя. Только она и ничего больше.       Но когда Джисон выгнул спину, заведя руку за голову и открывая взгляду влажную, беззащитную линию шеи, где под тонкой кожей бешено бился пульс, иллюзия трезвости окончательно рассыпалась в прах. Какой-то бритоголовый омега тут же потянулся к нему, цепляясь за плечо и пытаясь втянуть в свой танец, но Джисон ловко вывернулся из захвата, хохотнув и отступив на полшага в сторону. Его взгляд, скользивший до этого по бару расфокусировано, вдруг упёрся прямо в переносицу Минхо. А потом омега поднял руку, согнул указательный палец и поманил к себе.       Иди сюда.       Минхо отмахнулся и демонстративно отвернулся к стойке, делая вид, что его невероятно занимают поиски несуществующего лайма, который здесь и в помине не подавали. Но краем глаза, тренированного замечать малейшее движение в толпе, он уловил перемену: Джисон перестал танцевать, опустил руку и надул губы. Минхо пробило, грудь сдавило, а ноги, потеряв связь с головным мозгом, сами нащупали опору в липком от пролитого алкоголя полу. Он соскочил с барного стула, едва не снеся плечом какого-то бету, не успевшего убраться с пути.       — Пришёл, — выдохнул Джисон ему прямо в губы, когда Минхо оказался вплотную. В ноздри ударил одуряющий коктейль из цитрусовых феромонов и горькой текилы.       Минхо хотел было ответить, но музыка в этот момент сменилась на более медленную, и Джисон, не спрашивая разрешения, положил горячие ладони ему на плечи и толкнулся бёдрами вперёд, втираясь пахом в верхнюю часть бедра альфы.       Его ладони скользнули по груди Минхо вниз, задержавшись на пряжке ремня ровно настолько, чтобы дать воображению развернуться на полную катушку, и тут же уплыли выше, сцепившись в замок на загривке. Худое, но до звона в ушах упругое тело омеги вжалось в альфу с той степенью интимности, которая была позволительна разве что за закрытыми дверями спальни. Минхо замер, потому что чувствовал каждую выпуклость и впадину этого гибкого тела сквозь ткань их одежды.       — Что, papi? — голос омеги был пьян, и от этого его акцент прорезался ещё отчетливее. — Расслабься, ты сейчас не на работе.       — Ты бы ещё на голову мне залез, — прохрипел Минхо, но его ладони, предательски ослабев и наплевав на приказы мозга, сами легли на талию Джисона, ощущая, как под тонкой кожей перекатываются мышцы.       — Может, и залезу, — промурлыкал Джисон. — Если попросишь.       Музыка продолжала лупить по ушам, Джисон больше не двигался плавно и эстетично, он сменил тактику, перейдя в откровенно грязный танец, и двигался теперь так, будто его единственной целью было трахнуть Минхо прямо через одежду, не снимая джинсов. Он повернулся спиной к альфе, подмигнув правым глазом. Бёдра омеги упёрлись в пах так резко, что у Минхо потемнело в глазах, а член начал твердеть с пугающей скоростью, упираясь головкой в грубую ткань ширинки и одновременно в чужое тело. Ткань брюк натянулась слишком сильно, обрисовывая контур, и Джисон, разумеется, мгновенно это почувствовал. Он замер на долю секунды, прислушиваясь к ощущениям, а потом специально проехался ягодицами по всей длине, от самого основания до ноющей головки, заставляя Минхо непроизвольно дернуться.       — Джисон... — вырвалось у Минхо против воли.       — Что? — омега повернул голову, улыбаясь. — Нравится? — он сжал ягодицы, напрягая мышцы, и Минхо рванулся вперёд, вжимаясь ещё сильнее. — Хочешь меня? — Джисон не унимался. — Скажи, не будь таким букой.       — Перестань, — прохрипел Минхо, но руки, живущие собственной жизнью, потянули омегу за бёдра вверх и на себя, прижимая ещё ближе.       Джисон хохотнул, довольный произведённым эффектом, и резко развернулся лицом. Теперь его член прижался к члену Минхо, отчего альфа едва не застонал в голос.       — Хочешь, — прошептал Джисон, обхватывая шею Минхо руками и начиная двигать бёдрами вперёд-назад. — Но ты слишком гордый, чтобы сказать это вслух. У тебя, наверное, принципы какие-то дурацкие. Так и быть, papi, я буду считать твоё молчание согласием.       Альфа втянул воздух сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как перед глазами пляшут белые мушки, и в ответ, потеряв остатки джентльменского воспитания, просунул ладонь между их разгоряченными телами, накрывая член омеги. Джисон всхлипнул громче и толкнулся в его руку, требуя большего давления.       Они двигались так, потеряв счёт времени, несколько бесконечных минут, вжимаясь друг в друга под музыку. Кто-то вокруг свистел, поощряя, кто-то пытался подойти и вклиниться в этот разврат третьим, но Джисон, не поворачивая головы, рявкнул что-то на испанском, и любопытные отхлынули.       А потом у Серина включился мозг, он резко перехватил омегу за подбородок, заставляя того запрокинуть голову и смотреть прямо в глаза, не имея возможности увильнуть.       — С какого ты клана, Хан Джисон? — голос стал серьёзным, того Минхо, что ещё минуту назад поддавался соблазнениям больше не было.       Джисон даже не моргнул, только его улыбка стала шире, будто он ждал этого вопроса именно сейчас.       — А ты хочешь, чтобы ответ устроил твою совесть? — промурлыкал он.       Минхо напрягся каждой мышцей, в паху всё еще ныло, но мозг, наконец-то включивший сирену, орал сигналами тревоги, перекрывая всё остальное.       — Я хочу правду, — процедил Серин сквозь зубы.       Джисон облизнул губы и выдохнул прямо в рот Минхо, делая его соучастником своего признания:       — Хури, — мир рухнул, схлопнулся в одну точку, разметав по углам сознания остатки алкоголя. Минхо резко оттолкнул омегу, тот пошатнулся и упёрся спиной в барную стойку, звякнув пустыми стопками.       Хури, те, чьих меток на теле Минхо было больше, чем родинок, и кто с радостью вспорет ему глотку при первой же возможности. Андо, который лично пристрелит его, если узнает, кого он лапал в клубе. Пристрелит по-дружески, наверное, быстро, в затылок, без боли, потому что друг. Но пристрелит.       — Нет, — выдохнул Минхо, отступая на шаг и врезаясь спиной в соседний столик. — Нельзя. Ты...       Джисон посмотрел на него снизу вверх и медленно выпрямился, отлепляясь от стойки. Он одёрнул рубашку, но та всё равно сползла с плеча, обнажая острую ключицу.       — Что, испугался, альфа? — омега шагнул ближе, снова вторгаясь в личное пространство и заставляя Минхо упереться поясницей в край столика. — Не переживай так, я хоть и волк, но одиночка. Говорил ведь уже, — Джисон приблизился губами к его уху, не касаясь, лишь обжигая влажным дыханием и заставляя волоски на загривке встать дыбом. — Если боишься, мы можем уйти отсюда, — его рука, горячая и наглая, легла на живот Минхо и медленно, дразняще поползла вниз, замирая в миллиметре от пряжки ремня, не касаясь, но обещая. — У меня квартира за углом. Или туалет, если совсем не сможешь терпеть, или просто выйдем в переулок.       Минхо дернулся всем телом, когда кончик пальца Джисона зацепил край ремня, оттягивая его.       — Прекрати, — выдавил он, но голос прозвучал жалко.       — Не хочу, — Джисон отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза, держа зрительный контакт. — Смотри, я играю честно. Один раз, никто не узнает. Твой драгоценный Андо не узнает, если ты сам не проболтаешься. Мы хорошо проведём время, а завтра снова будем врагами до гроба. Ну, что скажешь, papi? Соблазн велик?       Он прикусил нижнюю губу, а потом, глядя Минхо прямо в глаза, накрыл ладонью свой собственный член и сжал, давая альфе в полной мере насладиться зрелищем. Минхо смотрел на это не в силах отвести взгляд. Смотрел, как длинные, изящные пальцы Джисона обводят контур собственного члена, как бёдра омеги едва заметно продолжают покачиваться в такт давно забытой музыке. И вдруг ещё одна мысль, добивающая контрольным выстрелом в висок, заставила его замереть. Он резко поднял взгляд на лицо Джисона, на эту гладкую, без единой морщинки кожу, на острые мальчишеские скулы, на нахальную ухмылку, в которой сквозила юная, безбашенная дерзость.       Минхо зажмурился до цветных кругов перед глазами. Тридцать. Ему, блять, тридцать лет. Целая жизнь за спиной, полная шрамов и трупов. А этому пацану, который сейчас трётся о него, как мартовский кот, девятнадцать.       — Девятнадцать, — повторил Минхо с горечью, пробуя это число на вкус, и оно отдавало пеплом и угрызениями совести. — Ты хоть понимаешь, что я старше тебя на одиннадцать лет?       — Ты плохо себя знаешь, papi, — Джисон снова шагнул в его личное пространство и положил раскрытую ладонь на грудь Минхо. — Возраст — это цифры, война кланов — это политика, грязные игры взрослых дядек. А то, что между нами — страсть и текила. И она, поверь, сильнее и твоих принципов..       Минхо молчал, пальцы Джисона гладили его грудь сквозь ткань рубашки, спускаясь ниже, к напряжённому животу, очерчивая мышцы.       — Ты уже всё решил, Ли Минхо, я же вижу по глазам, — голос омеги смягчился, стал почти интимным. — Ты просто ищешь причину отказаться, чтобы потом, лёжа в холодной постели, не корить себя за слабость, — он встал на цыпочки и легко, почти невесомо коснулся влажными губами уголка рта Минхо, не целуя, а лишь обозначая намерение. — Пошли. Моя скромная обитель за углом.       Минхо выдохнул, и этот выдох был похож на предсмертный хрип его верности клану. Вся его жизнь, все принципы, вся кровь, пролитая за Имуги, сейчас сжались в тугой, невыносимый узел где-то в районе солнечного сплетения, мешая дышать.       — Блять, — выдохнул он и резко схватил Джисона за запястье.       Джисон улыбнулся победно, обнажая ровные зубы, и переплёл их пальцы в замок, потянув к выходу сквозь толпу. И Минхо пошёл, не оглядываясь, потому что нахуй всё. Нахуй клан с его законами, нахуй Хёнджина с его дружеской пулей, нахуй совесть, которая сейчас молчала, свернувшись калачиком.

***

      В квартире Джисона пахло сандаловвым деревом и его феромонами, а ещё табаком, который остался тлеть в хрустальной пепельнице. Минхо с трудом мог бы сказать, в каком именно районе Сеула они оказались, он окончательно потерял не только географическую, но и моральную ориентацию в пространстве.       Красные стены, низкий диван, обитый потёртым велюром, был застелен грубым шерстяным пледом с геометрическим орнаментом. На полу, прямо на выскобленных досках, теснились глиняные горшки с кактусами, а со стен за ними наблюдали пустые глазницы масок, в углу, заменяя привычный торшер, горели оплывшие свечи, воткнутые прямо в горлышки пустых бутылок из-под текилы.       Джисон скинул кроссовки, даже не наклоняясь, просто поддел пяткой и отшвырнул их ногой в сторону, оставшись босиком на шершавых, чуть скрипящих досках пола. Минхо же застыл в дверном проёме, в то время как омега прошёл в самый центр комнаты, потянулся всем телом и медленно обернулся, окидывая альфу оценивающим взглядом.       — Чего встал, papi? — его голос стал игривее. — Раздевайся. Или мне самому с тебя всё снять? Я умею обращаться и с упрямыми альфами, и с их одеждой, поверь.       — Я не... — начал было Минхо, но во рту было слишком сухо.       — Хорошо, сделаю всё сам, — мягко, почти ласково оборвал его Джисон, подходя вплотную, и Минхо ощутил жар, исходящий от его тела, за долю секунды до того, как омега коснулся его груди кончиками пальцев.       Он провёл раскрытыми ладонями по груди Минхо, растёгивая его рубашку, медленно задирая её всё выше, обнажая сначала напряжённый живот, а затем и рельефные очертания грудных мышц. Его ногти, короткие, но острые, слегка царапнули по коже, оставляя быстро исчезающие белые полосы, и альфа со свистом втянул воздух сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как от этих лёгких царапин по всему телу разбегаются стайки мурашек.       — Тише, тише, — прошептал Джисон. — Сейчас будет громко, я тебе обещаю. Но сначала мы будем двигаться медленно, я тебя научу, как нужно наслаждаться, а не просто сбрасывать напряжение.       Омега полностью снял с Минхо рубашку, отбросил скомканную ткань куда-то в полумрак комнаты и тут же, не давая альфе опомниться, припал горячим, влажным ртом к его ключице. Минхо всего передёрнуло, он шумно выдохнул и зажмурился, в то время, как проворные пальцы в это время уже возились с пряжкой ремня.       — У тебя удивительно вкусная кожа, — промурлыкал Джисон, спускаясь ртом ниже, к груди, и обводя горячим, шершавым языком напрягшийся сосок, заставляя Минхо судорожно вцепиться пальцами в дверной косяк за спиной. — В Имуги не учили, что врагам нельзя так беззащитно подставлять шею и грудь? Или ты нарочно провоцируешь меня?       Минхо дёрнулся всем телом, то ли от упоминания про клан, то ли от того, что Джисон вдруг сильно прикусил сосок и потянул его на себя, одновременно с этим резко дёргая вниз его брюки вместе с бельём. Член хлестнул альфу по низу живота, и Джисон отстранился ровно на секунду, чтобы…       — Dios mío, — выдохнул он с неподдельным восторгом.        Он опустился на колени с какой-то особенной грацией, прямо там, у самого входа, на жёсткие, прохладные доски пола, даже не поморщившись от неудобства. Минхо упёрся лопатками в холодную, входную дверь, чувствуя, как дерево холодит его разгорячённую спину, создавая контраст, от которого кружилась голова.       — Сейчас я покажу тебе, как любят в Колумбии, papi, — сказал он, затем провёл широким, плоским языком от самого основания члена до влажной, набухшей головки. — Мы никогда не торопимся, мы наслаждаемся процессом так, будто это наш последний секс. А уже потом, когда терпение лопается, мы сходим с ума.       Он взял в рот только головку, обхватив её горячими, влажными губами, обвёл языком по кругу, всосал с тихим, мокрым звуком, а затем отпустил с громким чмоканьем, оставив ниточку слюны, тянущуюся от его губ к блестящей плоти. Минхо застонал, чувствуя, как мышцы живота сводит судорогой, и попытался инстинктивно толкнуться бёдрами глубже, но Джисон тут же упёрся ладонями в его бёдра, фиксируя на месте.       — No, no, — пропел он, покачивая головой, и его светлые волосы качнулись из стороны в сторону. — Ты будешь стоять смирно.       Он снова лизнул, на этот раз опускаясь ниже, Минхо вцепился пальцами в дверной косяк с такой силой, что дерево жалобно скрипнуло, а с губ сорвался сдавленный, гортанный стон.       — Блять, Джисон... — выдохнул он, чувствуя, как колени начинают мелко дрожать.       — Shh... — омега поднял на него глаза — довольные и пьяные, ему нравилась та власть, которую он имел над взрослым альфой. — Не одному тебе ведь должно быть приятно? Дай мне тоже насладиться моментом.        Он снова вернулся к члену, на этот раз беря глубже, до середины, и начал двигать головой. Одна его рука скользнула между собственных ног, торопливо расстёгивая пуговицу на джинсах. Минхо услышал, как омега застонал с набитым ртом, когда его пальцы наконец коснулись собственного входа.       — Иди сюда, — прохрипел Минхо, хватая его за отросшие светлые волосы и с усилием оттаскивая от себя. — Я тоже хочу, чёрт возьми, потрогать тебя.       У Минхо окончательно сорвало крышу.

***

      Феликс едва не застонал в голос, когда ледяная вода ударила по разгорячённой коже. После адской парилки этот душ был лучшим, что случалось с ним за последние сутки. Он стоял, уткнувшись лбом в прохладный кафель, и думал только об одном: из этого номера он не выйдет. Никогда. Какой вообще был смысл тащить его в Катар? Чтобы притворяться перед родственниками счастливой парой? Феликс был уверен: проведи он рядом с Хёнджином больше трёх часов подряд — его просто вывернет.       Он кое-как обмотал полотенце вокруг бёдер и подошёл к зеркалу. Провёл ладонью по запотевшему стеклу, разглядывая своё отражение. Веснушки. Чёртово катарское солнце сделало их в два раза ярче, теперь они лезли в глаза не только на носу и щёках, но и на мочках ушей проступили мелкие точки.       Папа ему всегда говорил, что он поцелован солнцем, а Феликс на это лишь кривил губы. Он-то знал: никакой романтики, просто меланина в его коже было больше, чем у других. Папа эти веснушки обожал, гладил большим пальцем по переносице, у отца были такие же. Сейчас, когда лицо заострилось, а взгляд стал тяжелее, Феликс и вовсе казался себе его отражением. Наверное, поэтому папа так часто отводил глаза. Слишком больно ему было.       Омега тряхнул головой, отгоняя мысли, и принялся яростно растирать волосы вторым полотенцем. Сушиться феном было лень, баночки с отельными кремами он тоже проигнорировал.       В номере оказалось неожиданно холодно, кондиционер работал на полную, хотя Феликс точно помнил, что не включал его. Он сделал шаг внутрь и замер. Ну конечно.       — Это вас так в юридическом в форму привели? — раздался знакомый, но слишком бесячий голос.       Феликс сдёрнул полотенце с головы. В кресле у кровати, закинув ногу на ногу, сидел Хёнджин. Альфа медленно, без всякого стеснения, прошелся глазами по его голой груди, задержался на мокрых прядях, прилипших к ключицам, спустился ниже к краю полотенца, низко сидящего на бёдрах.       — Ты в отличной форме, Ласточка.       Феликс вцепился руками в собственные плечи, пытаясь прикрыться.       — Какого чёрта ты тут делаешь? — огрызнулся омега.       Хёнджин на всё это только усмехнулся, чуть склоняя голову набок, искал открытые участки кожи, которые омега не успел прикрыть. Тело у Феликса было не просто красивое. Оно было пиздец какое красивое. Хёнджин всегда считал, что ему нравились хрупкие омеги, у которых рёбра можно пересчитать, живот впалый, запястья как спички, которые чуть сожми и сломаются. А тут стоял Феликс со своим прессом, с плавными линиями мышц под влажной кожей, с телом не острым и угловатым, а с подтянутым. Таким, от которого у Хёнджина в голове оставался только мат и желание смотреть дальше.       И он смотрел.       Взгляд сам соскользнул ниже, туда, где край полотенца едва держался на тазовых косточках. Те не торчали по-голодному, не резали глаз, а были очерчены ровно настолько, чтобы воображение само дорисовало всё остальное. И это бесило. Бесило, как это выглядело. И ещё больше бесило то, что оторваться не получалось. Хёнджин сжал челюсть и заставил себя выдохнуть, но выдыхать не хотелось, хотелось только вдыхать, потому что запах омеги после душа стал таким свежим… Дурацкий жасмин.       — Ты какого чёрта на меня пялишься?! — Феликс рванул с кровати покрывало и закутался в него по самые уши. Да, пусть лучше будет в этом дурацком покрывале, как чучело. — И какого чёрта ты забыл в моём номере?!       — Это наш номер, — спокойно поправил альфа. — Если бы ты соизволил пройти чуть дальше, то заметил бы, что тут есть ещё одна комната, — Феликс открыл было рот, чтобы ответить, но Хёнджин не дал. — Мы с тобой в браке. Что подумают Джин и Джиён, если мы сразу после свадьбы разбежимся по разным номерам?       — Плевать я хотел, что они подумают. Сам со своими родственниками разбирайся! — выкрикнул омега, кутаясь в покрывало так, что наружу торчал только нос и злые глаза. — Если тут есть ещё одна комната, как ты говоришь, вали в неё. Чё расселся в моей части?       Хёнджин выгнул бровь, продолжая разглядывать омегу. Феликс был похож на мокрую птицу, только не на милую, а ту, которая клюнет в палец и не подавится. Альфа медленно досчитал про себя до десяти и выдохнул.       — Я заказал тебе одежду, — он кивнул в сторону пакетов у двери. — Иди посмотри, Феликс даже не шелохнулся. — Иди посмотри, Феликс.        — Мне не нужна одежда, — омега демонстративно задрал подбородок и отвернулся. — Я взял свою.       — Ты взял три шампуня, полотенце, четыре рубашки и две пары тёплых брюк, — Хёнджин загибал пальцы, даже не пытаясь скрыть, что рылся в его чемодане. — На кой чёрт тебе три шампуня и полотенце, если всё это есть в отеле? И ты в плюс тридцать пять собрался ходить в брюках и рубашках? Серьёзно?       Феликс подскочил на месте и с самым обиженным видом зашлёпал босыми ногами к пакетам. Ну подумаешь — взял не то, какая к чёрту разница? Он вообще не хотел никуда лететь, собирался на отвали.       — Это что ещё за платья? — омега вытащил пару светлых туник и скривился.       — Мы в мусульманской стране, Ласточка, — Хёнджин усмехнулся, замечая, как покрывало предательски сползло с одного плеча, открывая бледную кожу, взгляд сам зацепился, Хёнджин не специально. Феликс, увлечённый копанием в пакетах, даже не заметил. — Завтра у меня и дяди встреча с дилером. Ты пойдёшь со мной в качестве моего супруга. Чит тоже пойдёт, к сожалению, — он помолчал, глядя на то, как омега сжимает в пальцах несчастную тунику, и добавил тише, без усмешки. — И давай без скандалов, выбери сам, что надеть, и не мотай мне нервы. Я не хочу снова тыкать в тебя пистолетом, чтобы ты оделся.        Феликс обернулся, он ничего не сказал, просто исподлобья смотрел, а потом резко отвернулся обратно к пакетам, дёрнув плечом так, что покрывало снова сползло, но в этот раз он поправил его сам.       — Я сейчас уйду, номер полностью в твоём распоряжении, — Андо поднялся, расправив складки на своих хлопковых брюках. — Не создавай проблем, пожалуйста.        — Вали уже, — буркнул омега, больше не решаясь смотреть.        Он просидел на полу, копаясь в пакетах с брендовыми шмотками, купленными на грязные деньги его мужа-ублюдка, до тех пор, пока тяжёлые шаги Хёнджина не стихли в глубине гостиничного коридора, и только тогда Феликс позволил себе выдохнуть и сбросить с плеч надоевшее покрывало. Он скинул влажное полотенце и накинул на плечи отельный халат, затем вышел на балкон и вдохнул полной грудью раскаленный воздух столицы Катара, который сейчас казался ему не таким уж и отвратительным.       С высоты балкона город лежал перед ним как на ладони: небоскребы Западного залива упирались шпилями в небо, и на их фоне особенно дико и вызывающе смотрелся старый рынок. Хёнджин был прав, местные омеги и впрямь ходили иначе, кутаясь в черные абайи, кто-то полностью закрывал лицо, оставляя лишь щёлку для глаз, а кто-то небрежно накидывал шёлковый платок на голову, и лишь туристы шли по улице с непокрытой головой, собирая на себе осуждающие взгляды местных, которые готовы были прирезать за такую вольность.       — Не буду же я из-за этого придурка, который мнит себя крестным отцом Сеула, сидеть взаперти в другой стране? — Феликс задал самому себе риторический вопрос и усмехнулся, ощущая, как где-то в груди всё ещё ноет от обиды и чувства отвращения ко всему, но делать свою жизнь ещё хуже, погружаясь в депрессивное болото, он точно не собирался. — Пошёл ты нахуй, Хван Хёнджин, вместе со своим кланом, — выкрикнул омега прямо в шумный город, и на губах его расцвела улыбка — удивительно, но на душе и впрямь стало легче.       Феликс воодушевился и быстро нацепил на себя лёгкие тряпки и помчался из номера, взяв лишь телефон и отельную ключ-карту. Телефон, кстати, был навороченным, но перенести данные со старого, разбитого громилами, так и не удалось, Феликс тогда с таким неприкрытым презрением смотрел на Минхёка и Ёнхи, а те извинялись по десять раз до самого аэропорта. Феликс их, разумеется, простил, процедив сквозь зубы, что не обязательно было швырять его телефон в стену.       Но стоило ему выйти в широкий гостиничный коридор, как боковым зрением он заметил за резным проемом знакомую фигуру — это был Чит. Сейчас он крался, прижимаясь к стенам и постоянно оглядываясь по сторонам, и в конечном итоге юркнул к лестнице, проигнорировав четыре лифта. В Феликсе мгновенно проснулась его старая полицейская душа, и омега, не раздумывая, двинулся следом, стараясь держать дистанцию и не шуметь.        У парадного входа отеля Джиён сел в видавшее виды такси, предварительно в очередной раз обшарив взглядом пространство вокруг. Феликс, выждав пару мгновений, нырнул в первую попавшуюся машину, хлопнув дверью и на автомате выпалив:       — Вон за той тачкой.       Водитель, усатый катарец с чётками из чёрного янтаря в руках, обернулся и уставился на него с явным непониманием, ведь кто в Катаре станет понимать корейский?       — Блять, — выругался Феликс, шлёпнув себя по колену.       Омега быстро вбил текст в переводчик, сунув экран под нос таксисту, и тот нехотя кивнул, но перед тем, как тронуться, бросил на Феликса пренебрежительный взгляд, скользнув глазами по его легкой хлопковой рубашке и шортам, которые не прикрывали колени, оголяя бледную кожу. Феликсу на него было глубоко и с огромной колокольни насрать, он вскинул бровь, отвечая таким же взглядом. Водитель что-то пробормотал себе под нос на арабском, явно ругая, после чего резко отвернулся и надавил на газ.       Они ехали около часа, и уже к сороковой минуте высокие небоскрёбы начали таять, уступая место унылой, выжженной солнцем пустоши, где вместо отполированного бетона и стекла появлялись облупленные стены и кривые пальмы. Водитель то и дело оборачивался на Феликса, сверля его взглядом.        Когда такси Чита наконец остановилось, Феликс аккуратно похлопал водителя по плечу, тот молча ткнул пальцем в экран, где высветилась сумма в местных риалах, и омега, с горем пополам тыкая в приложение, проматерился несколько раз, пока перевод денег наконец не прошёл. За то время, что он возился с оплатой, Чит уже исчез из поля зрения, растворившись в узких проулках.        Феликс, выйдя из салона машины, мгновенно осознал, что оказался в каком-то очень стрёмном районе, где воздух был густым от пыли и запаха гниющих фруктов. Здесь не было аккуратных зданий, только какие-то непонятные домики и фанеры, людей вокруг тоже не было, только тощие кошки. Омега сглотнул вязкую слюну и шагнул на единственную дорогу, что вела в лабиринт дворов, если, конечно, эти облезлые щели можно было назвать дворами.       И снова Феликс залез туда, куда не надо, вляпался по самые гланды в чужое дерьмо, потому что его полицейская душонка никак не могла угомониться. Его ведь никто не просил ехать за этим скользким Джиёном, никто не тянул за язык и не совал нос в дела Имуги. А вдруг это как-то связано с Гадюкой и с предательством второй линии? Вдруг Феликс сейчас, прямо в этой богом забытой дыре, увидит что-то такое, что быстро разрубит весь этот гребаный узел проблем?       Однако стоило омеге завернуть за угол, цепляясь плечом за шершавый выступ стены, как он увидел Джиёна. Тот стоял, прижатый лопатками к фасаду деревянного домика, больше похожего на сарай, а вокруг него нависали трое. Все альфы, Феликс понял это по их массивному телосложению.       — Твой долг с каждым разом разбухает на десять процентов, Чит, — один из альф достал нож и провёл лезвием прямо перед лицом Джиёна. Феликса же удивило больше всего не это, а то, что они говорили на корейском. — Ты же у нас золотой мальчик, наследничек, почему не возвращаешь то, что взял, а? Или думаешь, что тебе всё с рук сойдет?       Чит смотрел прямо в глаза альфе и даже не моргал, одно было ясно: Джиён снова вляпался в какую-то хуйню, а сам Феликс, по своей дурости, оказался не в том месте и не в то время. Честно говоря, помогать этому ублюдку Имуги, не хотелось совершенно, да и чем Феликс ему поможет? Голыми руками против трёх альф? Он уже собрался тихо сдать назад, но Чит вдруг заговорил.        — Я уже обеспечил твоим парням в Сеуле бесплатный проход и алкоголь в клубах моего отца, — Чит резким движением скинул руку альфы со своего плеча и взглянул на него уже совсем по-другому. — Что тебе ещё надо, жадный ты ублюдок? Решил мне тут ножичком перед носом поводить, надеясь, что я обоссусь от страха?        Альфа усмехнулся, и двое его псов за спиной тут же подхватили этот смех. У Феликса от этого звука автоматически искривилось лицо, он ненавидел такой смех: гадкий, вальяжный, смех людей, которые искренне верили, что они здесь боги, хотя объективно были всего лишь гнилым мясом, мразями, которых приличное общество не замечало.        — Твой отец, Чит, не сможет долго прикрывать твою тощую жопу перед главой, — Феликс мгновенно навострил уши, прижимаясь к стене так сильно, что шершавый камень царапал голую кожу рук. — Печально будет, если до Андо долетит грязная весточка о том, что его семья задолжала приличную сумму какой-то там шайке отбросов и не выплачивает долг. Это же позор для клана, мразь ты неблагодарная, понимаешь? Позор, который Андо смоет только кровью.       Феликс нихрена не понимал в этих клановых интригах и грязных делишках, но ему было пиздец как интересно, настолько, что он, забыв об осторожности, подался вперед всем корпусом, желая расслышать каждое слово, и скользнул подошвой кроссовка по сухой земле, с отвратительным шорохом приземлившись своими белоснежными шортами прямо в пыльную грязь.        Трое альф синхронно обернулись на звук, тогда Феликс увидел их лица — все трое были корейцами. А за их спинами Чит раскрыл глаза, в его взгляде читалось откровенное неверие в то, что судьба подкинула ему в свидетели именно омегу его кузена.       — Ты его знаешь? — вопрос был адресовано Читу, который, сжал губы в тонкую линию. — Я тебя, сука, спрашиваю, оглох?       Альфа ударил Джиёна тыльной стороной ладони по плечу, заставляя того наконец сфокусировать взгляд и вынырнуть из оцепенения. Чит моргнул, и лицо его в одну секунду изменилось до неузнаваемости.       — Впервые в жизни его вижу, — процедил он. — Андо не привозил с собой своих подстилок.        Феликс не знал, что ему делать — бежать, орать или просто замереть, притворившись дохлой кошкой, которых здесь было в избытке. Один из альф, тот, что стоял ближе всех, лениво отделился от стены, подошёл к Феликсу и, не церемонясь, грубо ухватил его за локоть, рванув вверх.       — Ты кто такой, блять? — спросил главный. Омега быстро перевел взгляд на Джиёна, и тот едва заметно, одними уголками глаз, дёрнул головой в сторону. — Ты кто, я тебя спрашиваю?  — альфа повысил голос, но Феликс снова промолчал, сжимая челюсти. — А ну врежь ему хорошенько, может после этого языком шевелить начнёт.       Тот, что держал Феликса за локоть, оскалился, обнажив кривые желтые зубы, и замахнулся, целясь прямо в скулу омеги. Но Феликс, спасибо его умирающей карьере полицейского, увернулся, уйдя головой. Двое остальных альф на мгновение замерли, вылупив свои тупые, не ожидавшие сопротивления глаза, а Чит вдруг выкрикнул:       — Тихий шёлк!       Феликс слишком хорошо помнил, что означает это словосочетание, потому что прокручивал в голове сцену своей первой встречи с Хван Хёнджином на протяжении пяти грёбаных лет. Чит, воспользовавшись секундным замешательством врагов, рванул вперёд и со всей силы врезал главному альфе кулаком прямо в лицо, из-за чего его голова мотнулась назад. Не давая ему опомниться, Джиён выхватил из его же ослабшей руки нож и всадил лезвие прямо в плечевой сустав. Альфа взвыл, но Чит уже обхватил рукоять обеими руками и рванул нож назад, проворачивая его в ране и разрывая связки, отчего из плеча хлынула кровь, заливая футболку альфы.       Пока двое оставшихся помощников тупо соображали, что им делать, Феликс вывернув руку держащего его альфы, а затем ударил в висок. Он не стал ждать, нагнулся и подхватил с земли обломанный кусок песчаника с острыми краями и швырнул камень прямо в затылок второму альфе, который уже разворачивался к нему лицом. Удар пришёлся точно в основание черепа.       Феликс с Читом встретились взглядами, затем Джиён, тяжело дыша и вытирая окровавленную руку о штаны, резко схватил омегу за запястье и дернул на себя, заставляя перепрыгнуть через корчащееся на земле тело главного альфы.       — Бежим, Ласточка, — выдохнул он. — Или я даже представлять не хочу, что эти ублюдки с нами сделают, когда очухаются.       Они неслись без остановки около трех минут, Феликс, казалось, в жизни так быстро не бегал, даже на полицейских нормативах. Остановились они только тогда, когда вылетели на главную дорогу, под палящее солнце Катара, которое мгновенно ударило по глазам, заставляя зажмуриться. Вся легкая одежда Феликса мгновенно прилипла к телу, а рот жадно хватал воздух, обжигая лёгкие. Омега согнулся пополам, уперев ладони в колени, и пытался отдышаться, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, в то время как Чит и вовсе рухнул на голый асфальт, раскинув руки в стороны.       — Даже спрашивать не буду, какого хрена ты оказался в этой богом забытой дыре, — пробубнил он, не поворачивая головы, и на его сухих губах расцвела совершенно неуместная улыбка. Феликс не понял этой реакции: ему что, смешно было? — Но спасибо, ты эффектно появился, словно ангел возмездия в белых шортиках, а мы почти эффектно свалили.       — Кто это был? — выдохнул Феликс и заметил, как из того самого темного переулка показались три размытые от зноя фигуры. — Блять, Джиён, смотри!       Омега не стал ждать, пока этот пришибленный родственничек его мужа соизволит поднять свою задницу с асфальта, он сам схватил Чита за руку. Они оба одновременно посмотрели на приближающихся альф. У них были пистолеты. У каждого.       — У них, сука, пушки, а у нас нихуя! — выкрикнул Феликс. — Нас сейчас просто пристрелят и оставят валяться на этой грёбаной дороге.       Джиён прикусил губу, а тёмные глаза лихорадочно забегали из стороны в сторону.       — Если бы всё было так просто, Ласточка… — ответил он как-то слишком обречённо. — Скорее всего, нам прострелят ноги, чтобы мы не дергались, повяжут и засунут в какой-нибудь вонючий подвал, а потом будут требовать выкупа у Хёнджина и моего отца. И знаешь, что будет дальше? Кузен и мой отец сотрут их в порошок, разнесут тут всё к хуям. Как тебе такое свадебное путешествие?        Феликсу было никак. Он уставился на Чита, голове был только один вопрос: ну почему в этом грёбаном клане Имуги всегда всё идёт через жопу? И пока Феликс стоял столбом, Джиён вдруг сорвался с места.       — Стоп! Стоять! — заорал он, размахивая руками, и практически бросился под колеса проезжающему мимо старому, дребезжащему всеми частями грузовику, который тащил за собой пыльный прицеп с мешками.       Грузовик заскрипел, остановившись в каких-то сантиметрах от наглого корейца. Мужик высунулся из окна кабины почти по пояс и начал орать что-то на арабском, активно жестикулируя и явно посылая нахуй. Джиён же, ни на секунду не сомневаясь, схватил все еще остолбеневшего Феликса за шкирку и зашвырнул его в прицеп, запрыгивая следом, пока водитель продолжал материть их, даже не подозревая, что только что спас две жизни Имуги.       — Катись к чёрту! — выкрикнул Чит, а затем вытянул вперёд обе руки с оттопыренными средними пальцами.        Феликс, рухнув спиной на груду пыльных, пропахших цементом мешков, закрыл глаза и наконец-то выдохнул. Что это, блять, вообще только что было? Как он из номера отеля, где было свежо и вкусно пахло, попал в этот вонючий прицеп, который трясся на каждой кочке?       — Кто это такие? — спросил наконец омега, голос был сухим и хриплым, потому что пить хотелось неимоверно, а ещё хотелось в душ, потому что он весь, с ног до головы, был покрыт пылью, от белых шорт вообще ничего не осталось. Джиён, упавший рядом на мешки, выглядел не лучше: его футболка была порвана на плече и залита чужой кровью, волосы слиплись грязными сосульками, а на щеке красовалась свежая ссадина. — Про какой долг они говорили, Джиён? Что за хуйню ты опять заварил?       Чит закатил глаза, словно он сам себе до смерти надоел, после чего завалился на спину рядом с Феликсом, уставившись в тот же пустой горизонт.       — Я взял у них деньги на свой гениальный бизнес-проект, — ответил он с нескрываемой грустью в голосе. — И, как видишь, с треском прогорел, оставшись с голой жопой и долгами. У отца просить не хотел, из-за принципов не хотел. Понимаешь, если бы я облажался, а я с блеском облажался, об этом тут же узнал бы Вельвет. Он бы потом тыкал меня носом в это дерьмо при каждом удобном случае, за каждым семейным ужином, кичась тем, что его любимые омежки такие распрекрасные и послушные, хотя Атлас и Муар те ещё черти в тихом омуте, просто рожами вышли помилее моей, — Чит приподнялся на локте и встряхнул своими спутанными волосами, и целое облако мелкого, колючего песка полетело прямо в лицо Феликсу, заставляя того поморщиться. — Я, конечно, пиздец какой красавчик, спору нет, но внешность у меня, знаешь, такая… сучья, — он криво улыбнулся краешком губ, обнажив розовую полоску десны, и снова рухнул спиной на мешки.       Грузовик подпрыгнул на очередной кочке так, что Феликс и Чит чуть не свалились, и только чудом успели ухватиться за ржавое ограждение, больно ободрав ладони.       — Это местная корейская шайка, — продолжил Джиён уже спокойнее, перекрикивая шум ветра и дребезжание кузова. — В Катаре, Ласточка, только два клана из Кореи имеют реальную власть и вес: наш Имуги и Хури. Те парни, с которыми мы так мило поболтали, когда-то были из Хури, но потом что-то не поделили, откололись и теперь сами по себе, у них даже названия нормального нет.       Феликс повернул голову и уставился на Чита долгим и тяжёлым взглядом.       — Ты вообще своей головой думаешь? — начал он. — Ты серьёзно сейчас сказал мне, что влез в долги к каким-то отморозкам, которые чуть не прирезали нас в подворотне, только потому, что тебе, видите ли, западло было попросить денег у собственного отца или, боже упаси, у Хёнджина? Ты понимаешь, что лучше бы ты перетерпел тычки от Вельвета, чем подставлять свою тупую башку под нож и подставлять весь клан? Попросил бы у Хёнджина, он бы дал тебе бабла просто из чувства клановой ответственности, чтобы ты не позорил фамилию, шляясь по помойкам с должниками.       Чит слушал его молча, отвернувшись и глядя куда-то в пыльный, уносящийся назад асфальт, и Феликс заметил, как постепенно с его лица сползает привычная маска циничного раздолбая и сучьего красавчика, обнажая что-то совсем другое.       — Хёнджин не видит во мне ничего серьёзного, Ласточка, — сказал он тихо, Феликс его почти не слышал, этот Чит никак не вязался с тем Читом, который минуту назад показывал фак врагам. — Для него я навсегда останусь младшим кузеном-неудачником, который может только бухать, трахаться с кем попало и прожигать жизнь, позоря клан. Если бы я пришёл к нему с просьбой о деньгах на «какой-то там проект», он бы даже слушать не стал, просто посмотрел бы на меня своим фирменным взглядом, от которого кровь стынет в жилах. Он не верит в меня, понимаешь? Никто из них не верит. Вельвет откровенно презирает, а кузен… кузен просто не замечает, пока я не начинаю вонять проблемами на весь клан.       Феликс смотрел на него и видел, как Чит гаснет прямо на глазах, как съёживаются его плечи, и на какой-то короткий миг ему стало даже жаль этого идиота — жаль по-настоящему.       — Ладно, проехали, — буркнул омега, отводя взгляд и чувствуя, как саднит в горле от сухости. — Ты хоть знаешь, куда мы едем? Потому что свой новый телефон я благополучно уронил, пока бежал, налички у меня нет, а за рулём мужик, который нас, кажется, искренне ненавидит и мечтает выкинуть на ближайшей свалке.       Чит шмыгнул носом, вытирая пыль с лица тыльной стороной грязной ладони.       — Понятия не имею, Ласточка, — честно признался он, пожимая плечами. — Главное, что мы убрались подальше от тех ублюдков с пушками, и на данный момент это единственное, что меня волнует. Доберёмся до какого-нибудь города и сразу рванём обратно в отель. А там… — он сделал паузу. — А там нам ещё перед старшими объясняться. Думаю, Хёнджин меня на месте прикончит, придушит собственными руками и даже глазом не моргнёт, особенно за то, что я впутал в это дерьмо тебя. Хотя, положа руку на сердце, ты сам, Ласточка, тот ещё долбоёб, что полез за мной. Мог бы сидеть в номере, пить холодный сок и ждать мужа, а не скакать по помойкам с местной мафией.       Феликс ничего не ответил, только прикрыл глаза и думал о том, что Чит, пожалуй, прав, он сам влез в это дерьмо Имуги. Снова.

***

      Хёнджин втянул спёртый, пропахший химией воздух, зажмурился до белых вспышек и, честное слово, хотел придушить всех в этой проклятой комнате, включая собственного дядю. Они приехали в Катар за одним — наладить стабильные поставки дряни в клубы Имуги, и если при Сонхи закрывать глаза на состав было нормой, лишь бы бабло текло, то Хёнджина выворачивало от одной мысли, что под его именем людей превратят в дрожащих, обоссанных зомби.       — И вы называете это эдемом? — он покрутил в пальцах пакет, наблюдая, как мутный порошок оседает по стенкам. — Серьёзно? Мне просто интересно, вы сами эту дрянь нюхали или предлагаете на моих людях эксперименты ставить?       Главного дилера не было, встреча с ним завтра, а сегодня ему подсунули это дерьмо и двух корейцев, чтобы обсудить все основные вопросы без трудностей перевода.        — А что не так? — влез Джин. — Рай для клиентов.        — В раю люди не умирают в туалетах клуба, в раю у людей не идёт пена изо рта, — процедил Хёнджин и откинулся на спинку стула. — Мы не будем закупаться этой дрянью. Имуги с этим работать не будет.       Омега и бета из катарской делегации переглянулись из-за чего напряжение в комнате лишь усилилось. Их босс не привык к отказам, и уж тем более не привык к тому, что его товар вот так вот нагло критикуют.        — Мы поговорим наедине, — Гадюка смягчил голос, едва заметно кивнув в сторону двери. Когда делегаты выскользнули в коридор, Джин сбросил маску и зашипел. — Ты можешь потерять единственного дилера, которого я вылизывал около пяти лет. Это нормальный порошок, в Хури его всегда берут, и никто не умер. Так что закрой рот, извинись, и мы подпишем контракт, пока они не ушли к Крису.       — Не говори мне про Хури, — грубо перебил Хёнджин, из-за чего Джин тут же осёкся. — Видишь это? — он встряхнул кристаллы, поднося к свету. — Он даже не однородный: кристаллы разного размера, мутный оттенок. Его не дочистили, забили на фильтрацию, лишь бы вес увеличить и срубить бабла с лохов.       Джин молчал, он уже всё для себя решил и теперь будет стоять на этом, даже если оно приведёт их в могилу.       — Они пичкают его дешёвыми стимуляторами, — Хёнджин понизил голос до шёпота. — Там намешана дрянь, от которой сердце не выдержит и остановится, а ты будешь сидеть в кабинете и делать вид, что это клиенту просто не повезло. Твой порошок, твой рай, в котором люди дохнут, как мухи в дихлофосе, — пакет шлёпнулся на стол, альфа отдёрнул руку. — Я не пущу это в клуб, и даже не пытайся давить на меня.       — Ты слишком эмоциональный, Хёнджин, — цокнул Джин, сжимая переносицу. Он был страшно зол, но перечить главе клана права не имел. — В конце концов мы потеряем дилера, и альтернатив не останется. Ты ещё приползёшь к Крису на коленях, умоляя поделиться. Крис умеет договариваться и не думает о том, как правильно, а только о том, как выгодно. В этом его фора перед тобой, Хёнджин.        Хёнджин смотрел на него. Смотрел долго. Даже слишком.        — Интересно, — тихо произнёс он, усмехаясь. — Ты это сейчас как предупреждение говоришь, или как человек, который уже всё решил за моей спиной и выбрал сторону?       — Ты думаешь, я играю против тебя? — голос Джина стал холоднее.       — Я думаю, — Хёнджин склонил голову набок плавным, змеиным движением, — что ты играешь не только за меня, дядя. И это сильно меняет расстановку фигур на доске и то, что я сделаю в ближайшие пять минут. Так что подумай хорошенько, прежде чем ответить, потому что следующий твой ответ определит, покинешь ли ты эту комнату своими ногами или вперёд головой в мешке для трупов.       — Ладно, — выплюнул Гадюка. — Не берём мы этот сраный порошок. Засунь его себе в сейф как сувенир из Катара, — он помолчал, глядя куда-то в стену поверх головы племянника, и добавил уже тише. — Но запомни, когда всё пойдёт не по плану, я даже не скажу, что предупреждал. Просто кивну и начну разгребать, потому что это и мой клан тоже. И потому что ты всё-таки сын своего отца, а он был таким же упрямым идиотом.       Хёнджин ничего не ответил, только едва заметно расслабил плечи и коротко кивнул, давая понять, что вопрос закрыт, а услышанное он оценил.       До отеля он доехал весь нервный и злой, потому что его раздражало то, как дядя проходит все проверки, раз за разом выставляя его параноиком. Плевать Хёнджин хотел на его мнение, он бы всё равно этот порошок не взял, потому что давно пронюхал, что главный дилер поставляет Хури чистейшее дерьмо, а Имуги суёт второсортное. А всё ради того, чтобы те отстёгивали ему процент с выручки от подпольных боёв. Такого предательства Имуги не прощает никому и никогда, и завтра Хёнджин планировал в полной мере показать всем, что бывает с теми, кто нагло посмел врать в лицо главе.       Но Джин… ёбаный Джин играл на два фронта так хитрожопо, что Хёнджину пришлось даже Ласточку впрячь в это дерьмо. И мало того, что этот уёбок в сговоре с Хури, так он ещё и настолько нагло, глядя прямо в глаза, восхваляет Криса, прикидываясь святошей и разливаясь соловьём о том, как его, блять, волнует клан, хотя единственное, что его волнует на самом деле — это место главы, тёпленькое насиженное кресло под жопой, на которое он так метил, пуская слюни от жадности.       У самого входа в отель, прямо у сияющей парадной двери, застыли двое, по лицам корейцы. Хёнджин сразу нахмурился, сведя брови к переносице, потому что по всем его данным здесь никого из посторонних быть не должно, всех охранников он знал в лицо, а эти двое были одеты в какое-то тряпьё. И лица у них были злобные и перекошенные, будто сама жизнь специально изуродовала.       — Андо? — тот, что был покрепче, шагнул вперёд, склоняя голову в поклоне, но кланяясь чисто из вежливости. А ещё потому что прекрасно знал кто перед ним стоит.       — Ну, допустим, — процедил Хёнджин, и ему было вот вообще некогда и незачем разбираться с какой-то уличной шайкой, которую даже мафией назвать было стыдно.        — Чит занял у нас крупную сумму, очень крупную, господин, и не отдаёт долг, — услышав имя своего недоделанного сына, Гадюка тут же напряг плечи, а Хёнджин в этот момент мысленно проклинал всех, кого только можно, потому что это был хуёвый день, просто пиздец какой-то запредельно хуёвый и отвратительный день, когда всё шло через жопу. — Сегодня он сам пришёл к нам, а затем сбежал с каким-то белобрысым омегой. Разве наследники Имуги вот так вот поступают, позорно сбегая, не выплавив долг?       Всё что этот тип бубнил дальше, перечисляя грехи Джиёна, Хёнджину было без разницы, он уже всё понял — его кузен опять вляпался в какую-то хуйню, создав проблему на ровном месте. Его волновало другое — белобрысый омега.       Хёнджин был готов взвыть, потому что он же просил Феликса без глупостей простил посидеть в номере, не высовывая своего хорошенького носика в коридор, пока он разгребает дерьмо этого мира.       — Сам разгребай последствия того, что устроил твой выродок, — выплюнул Хёнджин дяде в лицо, даже не обернувшись. — А этот белобрысый омега — мой муж, и если вы его хоть пальцем тронули, то вам лучше самим себе пулю в лоб пустить прямо сейчас, потому что та смерть, которую устрою вам я, заставит вас молить о пощаде ещё до того, как вы поймёте, что ваши внутренности уже торчат наружу.

***

      Пока они с Джиёном пробирались к отелю через рынок, на них таращились все, кому не лень, точнее, сверлили взглядами одного Феликса. Ну, ещё бы: в коротких шортах, с непокрытой головой, весь перемазанный в пыли, и рядом такой же потрёпанный альфа. Чит, пока очередной хозяин лавки отвернулся к покупателю, быстро сгрёб первый попавшийся шёлковый платок и швырнул его Феликсу в грудь.       — Надень, а то задолбали зенками своими сверлить, — процедил он, а затем грубо схватил Феликса за локоть и потащил прочь, бросая остальным зевакам презрительные взгляды. — Я кузену сам всё скажу, стой и молчи.       Феликс, если честно, за эту увлекательную поездку сто раз поменял своё мнение относительно Джиёна, и нет, тот как был придурком, так им и остался, просто сейчас открылась его другая сторона. На деле Чит оказался просто ребёнком, который отчаянно пытался заполучить внимание взрослых, пока те методично его игнорировали и списывали со счетов, а со временем он смирился и просто подражал тому образу, который ярлыком висел на нём, и сдирать это клеймо он, кажется, вовсе не собирался, сросшись с ним намертво.        И ведь Чит его не бросил, мог бы спасать свою шкуру, а Феликса оставить тем альфам в переулке или вовсе выкинуть в какой-нибудь деревушке, куда их приволок тот дёрганый водитель, но вместо этого везде таскал омегу за собой, прикрывая спину, и даже один раз отогнал местных альф. Феликс не хотел думать, почему он это делал, то ли от страха перед Хёнджином, который с него шкуру бы спустил, то ли из-за того, что они теперь семья.       У входа в отель их встретил охранник, оглядел две пыльные фигуры так, словно подсчитывал, сколько грязи они занесут в холл, и всё же молча кивнул, пропуская. В лифте они поднимались в гробовой тишине, Джиён тупо пялился в одну точку и даже не моргал, мысленно готовясь к тотальному пиздецу.       — Хёнджин и мой отец наверняка уже всё знают, — как-то обречённо пробубнил альфа, криво усмехаясь, а затем зыркнул на Феликса. — Не говори лишнего, ладно? Всё равно без криков не обойдётся. Даже если меня начнут бить, просто стой на месте и не лезь.       Феликс не знал, что на это ответить, просто смотрел на уставшее, чуть загорелое от солнца лицо Джиёна и думал, каким бы человеком тот вырос, если бы не родился в этой чокнутой семейке. Таким же безмозглым раздолбаем или, может, кем-то совершенно другим?        — У кузена, скорее всего, нет настроения, потому что недавно была встреча с посредниками главного дилера, — продолжил Чит, прислонившись спиной к холодной стене лифта. — Отец говорил, что Хёнджин враждебно настроен. Надеялся его переубедить, но думаю, что не смог и только хуже сделал. Наверняка ещё и про Криса какую-то херню ляпнул.       Феликс, тут же уловив нужную ниточку, решил нагло за неё дёрнуть и, включив наивного дурачка, наконец стянул шёлковый платок, небрежно запихав его в карман.       — Твой отец и Крис тоже враждуют? — спросил он с туповатой простотой, наклонив голову. — Или у них более гладкие отношения?       Чит как-то странно на него покосился, явно взвешивая, стоит ли вообще обсуждать это с мужем кузена.       — Не наглей, Ласточка, это не твоё дело, — Джиён странно улыбнулся и вышел в коридор, оставляя Феликса в лифте без ответа. — Пошли.       Джиён сразу направился к их номеру, даже не сунувшись к своему, аккуратно постучал, и дверь тут же распахнул Гадюка. Тот впился в сына обезумевшими, расширенными от ужаса глазами, обшарил взглядом с головы до ног и, убедившись, что с ним всё относительно нормально, выдохнул. Феликс этот взгляд узнал, потому что его папа смотрел точно так же после того, как омега приползал домой с разбитыми костяшками после очередной уличной драки. В глазах Гадюки не было ни грамма отвращения, только страх — самый настоящий родительский ужас за своего ребёнка, пусть и тупоголового.        Феликс тихо проскользнул следом и сразу уткнулся взглядом в неподвижную фигуру у окон. Хван Хёнджин стоял, засунув руки в карманы, на его лице застыло самое злое выражение, которое омега только видел, даже в сердце Имуги, когда альфа палил пулями в стену, чтобы Феликс перестал выёбываться и послушно вернулся за стол, он не выглядел настолько злым.       — Джиён, — начал он, прикрыв глаза. — Ты хотя бы осознаёшь масштаб того пиздеца, который натворил? — Андо подошёл ближе, из-за чего Чит весь сжался, вжимая голову в плечи. — Ещё и мужа моего в это дерьмо вляпал, — Хёнджин перевёл взгляд на Феликса и цокнул, прекрасно понимая, что этот любопытный долбоёб наверняка полез сам. — Я сказал тебе сидеть в номере, какого чёрта ты попёрся за ним?       Голос Хёнджина сорвался на крик, но Феликс на его крики, как уже все вокруг поняли, не особо-то и реагировал, просто стоял и смотрел с самым тупым выражением лица, и бесил он сейчас Хёнджина больше всего, потому что тот, сука, ничего не мог сделать этому омеге, какой уж тут контроль.       — Ласточка спас мою жизнь, — начал Джиён, медленно опускаясь на колени. Гадюка отвернулся и закрыл лицо ладонью, ему было до одури стыдно за сына, как бы сильно он его ни любил, факт того, что его отпрыск вырос безмозглым раздолбаем, бил в лицо с невыносимой прямотой. — Накажи меня, он тут ни при чём.       — Какой смысл тебя наказывать, если ты своей тупой башкой всё равно ни черта не понимаешь! — рявкнул Хёнджин, схватив Джиёна за подбородок. — Посмотри на себя, наследник второй линии, стоишь на коленях после того, как со всех ног бежал от какой-то вонючей шайки бандитов. Самому не стыдно? До чего ты ещё докатишься, Чит?       Хёнджин всё не унимался, продолжая ядовито и грязно отчитывать стоящего на коленях Чита, смешивая с дерьмом каждую его выходку, напоминая, каким позором тот лёг на их клан, сколько раз его прикрывали и сколько трупов за его спиной уже перемололи. Затем, доведя себя до точки кипения, внезапно замахнулся ладонью, целясь в скулу застывшего альфы. Феликс даже не думал, просто дёрнулся вперёд и перехватил чужое запястье двумя руками у самого лица Джиёна, напоролся взглядом на чёрные от ярости глаза Хёнджина и остановил удар, пустив в пространство между ними такую волну своих омежьих феромонов, что даже Гадюка шарахнулся к стене.       В комнате будто разом кончился кислород, Хёнджин замер, почувствовав, как его альфа внутри захлебнулся. Он медленно опустил руку, высвободил запястье из хватки Феликса и устало, почти обречённо бросил Гадюке забирать сына и уходить. Тот дёрнулся, подхватил Джиёна под локоть, и через минуту за ними тихо закрылась дверь. В номере остались только двое: альфа с потухшим взглядом и омега, который всё ещё стоял между ним и тем местом, где только что был Чит.       — Зачем? — тихо спросил Хёнджин, не зная точно, о чём спрашивает: зачем тот полез под руку, зачем остановил, зачем сейчас смотрит так, что внутри всё переворачивается. Он провёл ладонью по лицу и, не услышав ответа, повторил чуть громче. — Зачем ты пользуешься своим положением? Зачем выпускаешь феромоны именно в такой момент?       — Потому что ты виноват в том, что Джиён вляпался в это! Потому что ты даже не пытаешься видеть в нём человека! — крикнул омега. — Он боялся, боялся тебя, Вельвета, и именно поэтому занял деньги у тех придурков. Если бы ты его слушал, то всё могло бы быть по-другому.        Хёнджин шагнул ближе, сокращая расстояние, Феликс не отступил, только поджал губы.       — Ты ужасный, — сказал омега, и, не дожидаясь ответа, развернулся и побрёл в ванную, добавив через плечо: — Я в душ. А ты пока подумай, как будешь мириться с Джиёном. По-человечески, а не как альфа с альфой.

***

      Главный дилер даже не пытался сделать вид, что относится к этой встрече серьёзно, он сидел развалившись, закинув ногу на ногу, и лениво крутил между пальцами прозрачный пакет с порошком. Продолжал заливать про чистоту, про качество, про то, что Имуги получают только лучшее, потому что «они ценят партнёрство» и «не работают с грязью», глядя при этом прямо в глаза Хёнджину с таким спокойствием, будто действительно верил в каждое своё слово.       Или делал вид, что верит.       — Чистый, — протянул он на ломаном английском, слегка наклонив голову. — Можешь не переживать, никаких сюрпризов, всё как договаривались.       Хёнджин слушал.       Слушал и молчал, позволяя этой лжи увидеть свет. Он даже не пытался быть осторожным, не пытался сгладить углы или уйти от прямого ответа, он врал в лоб с полной уверенностью, что ему это сойдёт с рук.       И, возможно, сходило бы.       С кем угодно.       Но не с ним.       Хёнджин медленно перевёл взгляд на пакет, задержался на долю секунды, будто действительно оценивал, будто допускал мысль, что перед ним может быть хоть что-то стоящее. Но нет. Дерьмо было дерьмом.        — Клянёшься, что товар чистый? — спросил он тихо.       Дилер усмехнулся шире, будто ждал именно этого.       — Клянусь, — ответил он, чуть подавшись вперёд.       Ложь.       Хёнджин коротко выдохнул, едва заметно качнув головой, окончательно для себя всё решив.       — Ласточка, я сейчас тебя обниму, ты только не дёргайся, — выдохнул Хёнджин, наклоняясь к уху омеги. Феликс, разумеется, дёрнулся, поэтому омега из катарской делегации, сидящий напротив, изогнул бровь. — Я же сказал не дёргайся, — повторил Хёнджин уже тише и грубее. Его широкая ладонь легла на острое колено Феликса, этот жест заставил омегу замереть на мгновение. — Просто доверься мне.        Довериться кому, простите? Вот этому…       Феликс не успел даже сформировать мысль в своей голове, потому что Хёнджин в следующую секунду поднялся, одновременно увлекая его за шкирку за собой и прижимая к своей груди. Лицо Феликса уткнулось в ткань футболки на плече альфы, а кончик носа упёрся прямо в открытый участок шеи.       Хёнджин на мгновение зажмурился, а затем открыл глаза, в которых не было ничего — абсолютно пустые, лишённые каких-либо эмоций. Его так учили.        — Тихий шёлк, — прошептал он одними губами, и в тот же миг раздался первый выстрел.       Первая пуля, вторая и третья, они все смешались в одну, было уже без разницы. Внутреннее сопротивление Хёнджина больше не работало, кровь брызгала на стол и стены. Он слышал, как с грохотом опрокинулись стулья Гадюки и Чита, которых альфа-инстинкт не посчитал угрозой, а значит, позволил им встать и присоединиться.       Выстрелов было слишком много, Феликс, полностью потерявший ориентацию в пространстве, уже не понимал, где верх, где низ, и существует ли вообще мир за пределами удушающе-горячего плеча Хёнджина, все его инстинкты кричали об опасности и одновременно почему-то искали спасения именно в этом источнике угрозы. Омега судорожно вцепился побелевшими пальцами в ткань футболки альфы, а Хёнджин в ту же секунду сжал его ещё сильнее, из-за чего Феликс невольно затих, доверяясь этому монстру, который убивал других монстров.       Громко, Господи, как же это было громко, казалось, что эта пытка звуком длилась целую вечность, хотя на деле прошло лишь пятнадцать секунд. Когда всё прекратилось Феликс почувствовал, как его желудок подкатывает к горлу, он инстинктивно попытался обернуться, чтобы увидеть масштаб, хотя его разум кричал ему не делать этого.       — Не смотри, Ласточка, я же просил тебя, — снова попросил Хёнджин, убирая всё ещё дымящийся пистолет.       Затем раздался удар кулаком по столу, от которого подпрыгнули и звякнули пустые гильзы. Гадюка заорал, осознав масштаб катастрофы, в которую его втянули без права на возражение.       — Ты понимаешь, что ты наделал, Хёнджин?! — его голос сорвался окончательно, а вены на лбу вздулись. — Крис из-за этого пойдёт на нас войной. Ты полностью испортил отношения между Хури и Имуги!        Хёнджин втянул воздух, и Феликс почувствовал, как грудь альфы под его щекой напряглась, и только колоссальным, уже почти нечеловеческим усилием воли, он удержал себя от того, чтобы не выпустить оставшиеся пули в собственного дядю.       — Ты знаешь грёбаную и единственную причину, по которой я это сделал. Они обманывали нас! — прошипел Хёнджин сквозь зубы, наконец-то оборачиваясь к Гадюке и продолжая одной рукой заслонять Феликса. — Зачем тогда ты подорвался со своего места и палил вместе со мной, если тебя так сильно заботит тёпленькое местечко под боком у Криса?       Феликс, воспользовавшись тем, что хватка на его плечах на долю секунды ослабла, всё же вывернулся из этих объятий, ведомый каким-то болезненным, мазохистским любопытством, и тут же пожалел об этом, потому что перед ним сидели уже не четверо людей, а четыре изувеченных трупа, небрежно одетые в пропитанные кровью костюмы, с открытыми или уже выбитыми глазами, которые стекленели в разные стороны, не успев зафиксировать момент перехода от жизни к смерти.       Желчь подкатила к горлу с такой силой, что Феликс едва успел сглотнуть, чувствуя, как его плечи начинает трясти противной дрожью, а в уголках глаз скапливаются слёзы, которые он изо всех сил пытался удержать, моргая часто и безуспешно, потому что не хотел показывать слабость перед этими чудовищами, которые только что перебили других чудовищ.       — Потому что ты, идиот, отдал приказ! — снова взревел Джин, его лицо пошло багровыми пятнами, пока он тыкал пальцем сначала в сторону Хёнджина, а потом в сторону своего сына, стоящего с опущенным взглядом. — Потому что если бы мы с Джиёном не поднялись и не начали стрелять по твоей отмашке, то сейчас в этих лужах кровавого дерьма валялись бы твои кишки и кишки твоего скулящего омеги вместе с моим единственным сыном!       Зрачки Хёнджина расширились до такой степени, что не было видно радужку, он перевёл взгляд на своего дядю, там не осталось ни родственных чувств, ни уважения, ни чего-либо, кроме обещания стереть Гадюку с лица земли, если тот ещё хоть раз откроет рот.       — Я бы и один справился, — альфа сжал зубы, напрягая скулы, и посмотрел на дядю. — Хури — враги, и ты не должен переживать о том, что они пойдут на нас войной.        Пока они обменивались колкостями, полными ненависти и многолетних семейных обид, Феликс всё стоял и стоял, не в силах отвести взгляд от того, во что превратились люди, его руки тряслись всё сильнее, а жасминовый запах становился таким холодным и резким, что Хёнджин, уловив это изменение, почувствовал, как его собственный альфа внутри заскулил от боли, потому что метка, связывающая их, передавала ему весь ужас омеги, многократно усиленный их связью. Теперь он уже не мог думать ни о чём другом, кроме как о том, чтобы немедленно увести Феликса из этой комнаты.       — Я переживаю за него! — рявкнул Джин, тыча пальцем в своего сына.       Хёнджин попытался переключиться, ответить, но омега в его руках забирал к себе всё внимание.        — Я же сказал тебе, Ласточка, что тебе нельзя смотреть на это, я же просил тебя, — голос Хёнджина, обращённый к Феликсу, вдруг стал неожиданно мягким. Альфа внутри него боялся напугать его ещё сильнее, боялся, что если крикнет, то станет только хуже.        Он снова притянул Феликса к себе, но теперь уже не резкими движениями, а осторожно. Феликс против воли уткнулся лицом в его плечо, позволяя чужой одежде впитать первые горячие капли слёз, которые он больше не мог сдерживать, потому что всё его существо бунтовало против этой жестокости, с которой отняли жизни четверых человек, какими бы плохими они ни были.       — Я чувствую твой запах, и он сейчас настолько холодный, что мой альфа сходит с ума и готов разорвать здесь всех, включая моего дядю, чтобы это прекратилось, — прошептал Хёнджин, утыкаясь носом в макушку Феликса и вдыхая жасмин, который менял его на глазах. — Пожалуйста, просто дыши и не смотри.       Феликс, услышав это от человека, который только что без единой эмоции расстрелял четверых, почувствовал, как внутри него окончательно рухнул стержень, из-за чего слёзы было сдерживать просто физически невозможно. Хёнджин махнул рукой и отвернулся.        — Потом всё решим. Я не могу сейчас думать, — рявкнул он дяде. — Мне надо увезти Феликса отсюда. Попроси наших людей, чтобы всё убрали здесь.        Глаза Гадюки полезли на лоб, а Чит наконец поднял взгляд на своего кузена, он никогда ещё не видел, чтобы Хёнджин, который учил его никогда не показывать слабость и держать альфа-сущность на коротком поводке, сейчас смотрел на обычного, заплаканного и трясущегося омегу с таким выражением лица, будто тот был единственным смыслом его существования и единственной причиной, по которой он ещё не перестрелял здесь всех присутствующих, включая их самих.       Затем Хёнджин, уже не обращая никакого внимания на онемевшего дядю и застывшего Чита, обеими руками обхватил мокрое от слёз лицо Феликса и стёр большими пальцами влажные дорожки с его щёк, прижал омегу к себе ещё ближе, практически оборачивая его своим телом в целый кокон.       — Мы сейчас уйдём отсюда, — выдохнул он, прижимаясь губами к виску Феликса и не замечая, что его собственные руки всё ещё мелко подрагивают от того напряжения, в котором его держал рвущийся наружу альфа.        С этими словами он развернулся, крепко сжимая холодную ладонь в своей горячей руке, оставляя позади ошарашенного Гадюку и буквально выталкивая омегу наружу. Хёнджин закрывал ему глаза от ужаса — теми же руками, что этот ужас и создали.