Валентинки

      Они отлично провели очередное четырнадцатое февраля. Сенку всё-таки вытащил Гена в ресторан, где они объелись пиццей до выпирающих животов и икоты. Колобками докатились до дома и после прекрасного секса завались спать. Сенку спал хорошо и планировал продолжать до самого утра. Как оказалось, Ген не планировал. Асагири всегда приносил в их отношения некоторую спонтанность, но в этот раз превзошел себя. Внутренние часы твердили о трёх ночи, когда Ген начал настойчиво покусывать его плечо. Сенку сначала отмахнулся сквозь дрёму, но после особенно сильного укуса подскочил и недовольно уставился на Гена.       — Ты чё, в комары заделался? — хмуро уточнил Ишигами.       — Сенку, дорогой, ты не понимаешь! — Асагири вцепился в его руку и начал увлечённо трясти. — Эти мрази трахались последние три часа! Три! Я взорвусь сейчас!       — Кто? Какие мрази? Ты о чём?       — Соседи сверху! Эта девица визжала так, как будто её там режут! Я из-за этого всё это время не мог уснуть!       — Ага. И что?       Нет, правда. Что Сенку должен с этим сделать? Пойти поскандалить? Это нерационально и странно. Колыбельную Гену спеть, чтобы он уснул спокойно?       У Гена загорелись глаза шальным азартом, а губы растянулись в отвратительно-прекрасной ухмылке.       — Они не давали мне спать полночи. Теперь мы не дадим спать им.       Сенку медленно моргнул, переваривая.       — Ты в первую очередь не дашь поспать мне. Во вторую, соседям снизу. И, если повезёт, этим челам сверху.       — Это вопрос чести, Сенку-чан, — Ген проникновенно заглянул ему в глаза.       — Ну, включи какую-нибудь порнуху на колонках.       — Ты не понимаешь. Это вопрос чести, — повторил Ген, так, словно в мире не существовало ничего более важного.       — Я спать хочу, — Сенку широко зевнул и скривился. Губа треснула. Ебаная зима и ебаный холодный ветер.       — И ты оставишь мою честь запятнанной? — он надул губы.       — Бля, да что ты прицепился со своей честью, — для проформы проворчал и резко приблизился к Гену, целуя в губы.       Они упали обратно на подушки, и Сенку, нависнув сверху, провёл рукой по оголенному торсу Гена, задевая соски. На секунду, Ген замер, а затем, хитро улыбнувшись в поцелуй, застонал. Громко, тягуче, лучше, чем в любой порнухе.       — Не думал на вокал записаться? Данные отличные, — шепнул Сенку сквозь тяжёлое дыхание.       — Ну, раз ты так говоришь, то… — Ген закинул руки ему на шею и провёл языком по ключице, а затем ощутимо укусил.       Сенку не смог сдержать длинного стона и уронил голову на подушку, с трудом удерживаясь на руках — ключицы всегда были его слабостью. Слишком костлявые, лишённые всякой защиты, они были чувствительны к малейшему воздействию. Ген сжимал их зубами с идеально выверенной за годы брака силой — ощутимо, больно, но до сумасшествия возбуждающе. На следующий день это место может вспыхнуть подобием ощущений, и от этого разольётся тепло по всему телу — маленькое напоминание о существовании кусачего, но любящего Гена в его жизни. Сенку практически лёг на него, и это дало возможность двинуть бедрами, задевая ягодицами член Асагири сквозь пижамные штаны. По комнате снова разнёсся мелодичный стон, и Ген игриво подмигнул, безмолвно предлагая присоединиться к его веселью. Сенку усмехнулся и решил: раз у него муж ебанутый, нет смысла давить ебанутость в себе. Он вторил стону Гена, искренне кайфуя от ситуации. Грудь затапливало весельем и чем-то нежно-тёплым. Ещё несколько лет назад Сенку наверняка попытался бы убежать от этой слащавости, справедливо предположив, что подпускает другого человека слишком близко. Сейчас он знал: Ген уже близко. Поздно бегать и сопротивляться, Асагири залез под кожу, отобрал сердце, и сидит с ним, как дракон с сокровищами. Пусть сидит. Зато сердцу не холодно.       Сенку спустился ниже, планируя отсосать Гену, но длинные пальцы остановили его на полпути, схватив за подбородок.       — Так неинтересно, ты же стонать не сможешь.       — Ты думаешь, я не смогу делать минет и стонать одновременно? — Сенку изогнул бровь.       — Нет, ты, конечно, сможешь. Просто это будет куда тише, чем со свободным ртом.       — Окей. Кто сверху?       Ген оскалился.       — Сегодня ночью мы успеем поменяться ролями.       — Твоё счастье, что завтра выходной.       Ложь. Даже, если бы у Сенку не было выходного, он всё равно не стал бы отказывать Гену. Пожалуй, он в принципе никогда не отказывал Гену. Неважно, насколько сложной, геморной или бредовой была просьба. Плевать, сколько времени улетит на то, чтобы её исполнить. Сенку, блять, сделает. Ген на это заявлял, что у него просто язык любви — действия. Ну, менталисту лучше знать. Сенку всё равно на эти психологические типирования, он просто делает. Иногда с ворчанием, но это для галочки. Почему-то, и Сенку, и Ген не любили говорить о своих чувствах. Они их показывали каждым движением, каждым взглядом и поступком. Но заявлять что-то типа: «я люблю тебя, жить без тебя не могу, иди сюда»… Это в их глазах было странно. Даже если редко, очень редко, по-настоящему хотелось сказать. Они проглатывали слова и продолжали делать. Как сейчас. Сенку вошёл после предварительной растяжки и начал двигаться внутри Гена, теряясь в слившихся стонах, растворяясь в чувстве другого человека. Не в человеке, но в ощущении его. Если бы он был более суеверным или обладал магическим мышлением, то мог бы подумать о соприкосновении душ. Если бы был более романтичным, подумал бы о соприкосновении сердец. Сенку был реалистом: всё это — всего лишь соприкосновение тел. Даже если это ощущается как первый взгляд на звёзды. Как первый вопрос, на который был найден ответ. Движения ускорялись — стоны становились громче. Незадолго до оргазма Сенку заставил себя остановиться и выйти из Гена. Асагири скривился и хныкнул.       — Меняемся.       На этот раз Сенку раскинулся на подушках — извините, но у него не хватит физухи ещё и скакать на члене Гена. Пусть сам справляется, его же идея. Пока Асагири его растягивал, Сенку пришлось отрабатывать норму стонов за двоих. Видимо, они единогласно решили не опускать планку ниже уже заявленной, поэтому Ген упорно прикасался к его простате, буквально выбивая из горла всё более откровенные звуки.       Темп Гена, как обычно, был мучительно медленным, неторопливо-сильным. Плавные движения таза компенсировались руками, которые были буквально везде. Он сжимал соски Сенку, проводил пальцами по рёбрам и ладонями по шее. И продолжал громко стонать.       Сенку стонал отчаянно, с каждой секундой приближаясь к краю. Даже в этот момент Ген сохранял тягучий ритм, не планируя ускоряться. Если бы у серной кислоты была хуманизация — ею стал бы Асагири. Мучительная смерть и жизненная необходимость в одном красивом лице.       С огромным усилием Сенку кончил, чувствуя, как Ген продолжал двигаться внутри, игнорируя оргазменные судороги. Только когда мышцы Сенку перестали сокращаться, Ген кончил и замер. В комнате тишину прервало их хриплое, содранное дыхание.       После этого четырнадцатого февраля они решили переехать в квартиру с хорошей звукоизоляцией.