Экспериментальная проза.

Годы шли.

Не в этом соль всей трагедии, хотя и в этом тоже. Так что же там, далеко в будущем? Он ждал двенадцать лет. Не верил ни в Бога, ни в Мерлина, ни в бывших друзей. Не верил уже никому: стал тенью себя прошлого, стал худощавым, лишённым сил, растерял изящность лика, осунулся и потерял ровную спину. Привык к запаху пота, мочи и грязи, привык к крикам через бетонные стены, к удушающим поцелуям, к ненависти и злобе, но больше – к эфемерным голосам где-то на фоне. Тюрьмы меняют людей, тюрьмы меняют волшебников, долгие годы, десятки лет – меняют подавно, саму суть людскую в ничто превращая затем. Нельзя выпустить человека из тьмы и вдруг показать свет: тот сожжёт ему роговицы, потому что желание поднять взор свой к небу будет сильно́. Но Регулус делает с ним именно это. Есть раны, которые Сириус научился наносить людям так метко, что они уже никогда не смогут зажить. Он не учёл, что младший так научится тоже. Не учёл, что ножи в спину – такая банальная дрянь, но уже вызывает привычку горечью на языке. Потому что ощущается именно так. Потому что его, грязного и заросшего, вдруг выводят в цирк едких уродов, поднимая ржавую клетку вверх: так, для безопасности окружающих, вдруг ещё укусит кого? Выводят, чтобы кто-то в ужасе встрепенулся, чтобы смотрел с отвращеньем, чтобы ненавидел за ту трагедию, которая однажды случилась, которую он допустил. Все эти лица кажутся Сириусу попросту мерзкими: его тошнит от каждого индивида, потому что он не понимает, что вообще здесь забыл, пока взор не натыкается на что-то, что не один день отбивалось шёпотом в гнилой комнате пять на четыре. Регулус. Его младший брат вырос, но почти не изменился: всё такой же лик аккуратный, всё так же ровно спину держит свою, всё так же трауром был объят с головы и до ног, словно в гардеробе нет ничего, что было бы светлее самых тёмных оттенков чёрного цвета. Его персональная галлюцинация, очередная из многих: там всегда есть Лили и Джеймс, там есть Люпин, которого он имел бесстыдство подозревать, там есть Питер, что превращает весь его мир в сгоревшие дотла руины. Там есть Регулус и родной дом. Он не помнит, как пахнет его родной дом: он бежал так далеко, лишь бы не видеть младшего в своих кошмарах, лишь бы не думать о том, что должен был, должен был, должен был отговорить, схватить за руку и так яро держать, чтобы всего этого не случилось. Не случилось чего? ... — Почему мы должны слушать человека, который, по слухам, является верным последователем Тёмного Лорда? Сириус почти не слушал то, что происходило в суде все эти минуты: в голове всё так сильно мешалось в кашу. — Вы никогда никого не слушаете. Вы удосужились хотя бы взглянуть в его воспоминания? — В этом не было необходимости. Он сам признался в содеянном! — И вы поверили? Он правда признался: был напуган, разбит потерей, не думал совсем ни о чём. А когда опомнился и пришёл в себя – уже неплохо вписывался в местный антураж прогнившей годами камеры. Вся его жизнь превращается в «угадай, где ты придёшь в себя снова»: в доме Поттеров после того, как всё же бросает семью; где-то у океана тогда, когда теряет младшего брата; где-то взглядом меж звёзд небосвода, когда смиряется с его смертью; где-то... Где-то дома. —... Почему же Вы явились только сейчас? — Я не знал. Сириус не слышал, чем закончился суд. В голове стоял такой звон, что тишина, в которую Регулус его приводит, кажется оглушающей. Хочется сказать что-то умное, спросить и съязвить разом, но ничего ведь на ум ему не приходит: в голове до ужаса пусто. Столько лет заточения были оборваны, и стоит бы вкусить свежий воздух, но Сириус... просто не знает, что ему делать со всем навалившимся разом. — Прости меня. Слова доходят не сразу. Даже когда доходят – не со всем своим смыслом. — Что? — Я действительно не знал. — А... угу. Собирая себя по кускам, ошмёткам того, что осталось, делая шаг ближе и руками касаясь всё таких же острых скул, что и раньше. Тёплый. Живой. Наплевав, что длани грязные и ему, наверно, не очень приятно. Регулусу действительно было бы не очень приятно, не будь это Сириус, которого больше ноги не держат, но держат руки младшего брата, что жмёт к себе и позволяет уткнуться в плечо, потому что это всё, что он сейчас может. И там, в голове явно бедовой, забывшей слово «свобода», впору бы зародиться вопросу о том, где был младший Блэк всё это время, почему вдруг исчез и где же старший не справился вовсе, раз всё так обернулось. Тюрьмы меняют людей. Ещё больше тюрьмы меняют тех, кто в содеянном не виноват: несправедливость гниёт вместе со всем, что внутри накопилось, вместе с зубами и кожей, превращая в ходячую массу болячек, вынуждая часа так три сидеть в ванне, пока Регулус где-то там, прямо над ухом, возится с зельями и заклинаниями, что вообще знал, не давая воде лишний раз даже остынуть, не давая уснуть прямо в ней. — Я думал ты умер. — В каком-то смысле это похоже на правду. Внутри копится так много вопросов, начиная с банальных о том, что вообще случилось, и почему Регулус ничего о нём не знал. Не интересовался? Не хотел знать? — Ты не хочешь мне рассказать? — Есть так много вещей, что я хотел бы рассказать, — копаясь в купленных колбах того и этого, хмурясь и повторяя весь этот цикл. — и так мало тех, что тебе понравятся. Может ты расскажешь мне для начала, как вообще оказался в тюрьме? — Питер предал нас. Так много вещей, что хотелось бы просто забыть. — Я предал Тёмного Лорда. И так много тех, что не можешь толком понять. — Умеешь удивить. — У меня был неплохой учитель. Так много вещей, в которых придётся потом разбираться: в том, почему кто-то сбегает из дома, намереваясь никогда не слушать более нравоучения матери и родного отца; в том, почему кто-то сбегает из страны разом, намереваясь выждать какое-то время, а потом учиться заново жить, решая не напоминать ни себе, ни другим о прошлой жизни. —... Ты не вспоминал обо мне? — Чаще, чем хотелось бы. Но я был свято уверен, что ты счастлив со своими друзьями. Я не хотел обрекать тебя на опасность, которая и без того ставила под угрозу всю нашу семью. — Это всё ещё лучше, чем считать тебя мёртвым. — ... Их отношения всегда напоминали какую-то бессвязную, глупую шутку: услышанную когда-то давно, где-то в очень узком кругу, и больше не расскажешь о ней никому, потому что не поймут от слова совсем. Они, раз уж на то пошло, даже сами себя понять временами не могут. — Прости. Ты имеешь право злиться. — И я действительно злюсь. — замечая такую очевидную вещь, пряча лицо в изгибе острых коленей, чувствуя как в нос наконец бьёт запах свежести и какого-то приятного шампуня в кудрях волос, а не всего этого прогнившего в целом. — Как закончишь с этим – я хочу вернуться домой. Нет ни малейшего желания задерживаться здесь. — У меня есть право отказаться? — с какой-то долей иронии, потому что Сириус, при всём своём энтузиазме и рвении к приключениям, что даже Азкабан не искоренит, тоже не хочет вспоминать отчий дом и видеть улицы Лондона. — А оно тебе нужно? — Не особо, если честно.