Крестоносец.

Лес встретил их угрюмым молчанием. Киракс шагал впереди, широко расставляя ноги, словно уже был великим воином, а не просто мальчишкой, который решил доказать всем, что он тут главный. Он шёл так, будто знал дорогу. На самом деле он не знал ничего. Деревья вокруг стояли плотной стеной, старые, корявые, с ветвями, сплетёнными в такие густые узлы, что солнечный свет пробивался сквозь них лишь жалкими ошмётками. Эти клочья света падали на землю бледными пятнами, но стоило ветке качнуться — и пятна начинали двигаться, перетекать, превращаясь то в звериные морды, то в чьи-то длинные пальцы, тянущиеся к лицам. Корни вылезали из земли там, где их не ждали, — толстые, узловатые, похожие на скрюченные старческие руки. Они цеплялись за ноги, норовили поддеть ступню, заставить споткнуться, упасть, а потом, казалось, утащить в какую-нибудь глубокую яму, скрытую под слоем прелой листвы. Соарин дважды чуть не растянулся, второй раз так неудачно, что расцарапал ладонь о кору. — Твою ж мать, — прошипел он, зажимая руку. — Тише, — бросил Киракс, не оборачиваясь. Где-то далеко впереди угукнула сова. Один раз. Потом тишина. Но тишина в лесу — это не тишина. Это сотня голосов, притаившихся за деревьями. Всё вокруг шипело, скрипело, скрежетало. Сухие ветки терлись друг о друга с мерзким, навязчивым звуком. Листья шелестели, хотя ветра почти не было. Казалось, сам лес перешёптывается за их спинами, обсуждая, кого съесть первым. Кираксу было плевать. Он думал, что он самый крутой и сильный. Что ему всё дозволено. Что доброта Крестоносцев — это слабость, а если они мягкие, значит, их можно не слушаться. Как же малой ошибался. Он не понимал одной простой вещи: доброта и слабость — это разные вещи. Иногда доброта требует гораздо больше силы, чем жестокость. Но Кираксу это было не объяснить. Он видел только то, что хотел видеть: взрослых мужиков, которые позволили им остаться, дали кров, еду, свободу. Значит, они тряпки. Значит, можно делать что хочешь. — С какой это стати мне учиться и подчиняться каким-то мужикам из старых сказок? — бормотал он себе под нос, ломая сухую ветку, попавшуюся под ногу. — Два здоровяка вообще безмозглые. Пускай сами себя тренируют. Ну или этих псов цепных с их подружкой. Псов цепных — это он про Рунвира, Бафа и остальных. С их подружкой — это про Жогу. Киракс скривился при одной мысли о ней. Вечно лезет, вечно умничает, вечно её голос слышен. Позади кто-то тяжело вздохнул. Вампир, кажется. Или Оборотень. Киракс не обернулся. — Ну сколько ещё? — донеслось сзади. — Идите и не нойте, — бросил Киракс, не сбавляя шага. За ним тянулось человек десять. Или двенадцать. Киракс не считал. Важно было только то, что они идут за ним, слушаются его, боятся перечить. А всё остальное — ерунда. Слабый ветерок донёс запах сырости, тины и чего-то гнилого. Где-то рядом была вода. Киракс поморщился. Вода — это сирены. А сирены в его компании были балластом. Особенно этот мелкий, Павка. Вечно плетётся сзади, вечно ноет. — Если что — сожрём его первым, — шепнул Киракс Жеке, который шёл справа. Тот противно улыбнулся, обнажив чуть заострённые клыки. Вампир. Мерзкий тип, но полезный. И главное — преданный. Пока Киракс был сильным, Жека будет рядом. Как шакал за львом. — Слабаки, — добавил Киракс, имея в виду всех остальных. — Достали уже. Сирены начали отставать Соарин шёл молча, опустив голову. Ему было плохо. Губы пересохли, кожа на руках начала шелушиться, каждый шаг давался с трудом. Он уже давно понял, что это была ошибка — уходить без воды, без подготовки, без плана. Но кто его слушал? Павка, младший сирена, плелся позади всех. Он был бледнее обычного, дыхание сбивалось, а ноги заплетались. Ему нужна была вода. Не через час, не через два — сейчас. Его жабры начинали подсыхать, и каждый вдох давался с хрипом. — Павка, держись, — тихо сказал Соарин, когда поравнялся с мальчишкой. — Я... я не могу больше, — прошептал Павка. — Воды... — Скоро, — соврал Соарин, хотя сам не знал, будет ли вода вообще. Киракс, услышав их разговор, только усмехнулся и ускорил шаг. Жека, идущий рядом, повернул голову, глядя на сирен с ленивым презрением. — Если что — его первым, — повторил Киракс, но уже громче, чтобы слышали остальные. — Нефиг дохляков таскать. Жека снова улыбнулся. Соарин сжал кулаки, но промолчал. Водоём Они вышли к пруду внезапно. Лес расступился, и перед ними открылась небольшая заводь, поросшая камышом. Вода была тёмной, почти чёрной, с зеленоватым отливом. Где-то в центре плавали жёлтые листья, а у берега торчали коряги, похожие на скелеты утонувших деревьев. Павка, увидев воду, рванул вперёд, не слушая никого. — Павка, стой! — крикнул Соарин, но было поздно. Мальчик с разбегу прыгнул в воду, и в тот же миг его тело начало меняться. Ноги срослись, вытягиваясь в длинный, покрытый чешуёй хвост. На тонкой шее прорезались жабры — нежные, полупрозрачные, похожие на лепестки странного цветка. На пальцах выросли когти и перепонки, превращая руки в подобие ласт. Павка погрузился под воду, и на мгновение его силуэт ещё был виден в тёмной глади — серебристая тень, стремительно уходящая в глубину. Он не успел вынырнуть. Что-то схватило его за хвост. Соарин, стоявший на берегу, увидел это первым. Тонкое, серое щупальце обвило хвост сирены, сжалось, и Павка дёрнулся, пытаясь вырваться. Второе щупальце, длиннее первого, медленно поползло вверх, обвивая тело — хвост, живот, грудь. Оно двигалось плавно, почти нежно, как удав, который уже — Павка! — закричал Соарин, бросаясь к воде, но чья-то рука схватила его за плечо и оттащила назад. — Не лезь, — сказал кто-то из ребят. Соарин даже не разобрал кто. Щупальце добралось до шеи. Обвилось. Сжалось. Раздался хруст. Негромкий, влажный, какой-то неприличный в этой тишине. Жабры Павки перекрыло. Глаза, ещё секунду назад живые и испуганные, остекленели. Тело обмякло, и щупальца, сделав своё дело, медленно утянули его в глубину, в чёрную воду, где не было ни света, ни воздуха, ни надежды. Тёмная гладь сомкнулась. Ни пузырьков, ни кругов. Будто ничего и не было. Соарин сидел на берегу, голова безвольно опущена. Он смотрел на воду, не мигая, и что-то внутри него ломалось, рассыпалось в пыль. — Ахахах, — раздался голос Киракса. Громкий, наглый, ничуть не смущённый. — Рыба утонула! Жека заржал следом, его смех был похож на лай. Остальные молчали. Кто-то отвёл глаза. Кто-то опустил голову. Никто не сказал ни слова. Никто не подошёл к Соарину. Компания развернулась и пошла дальше, в лес, оставив сирену одного на берегу. Когда они скрылись за деревьями, Соарин не слышал уже ничего. Ни шагов, ни голосов, ни шепота леса. Только кровь шумела в ушах. Потом о землю глухо ударились капли. Тяжёлые, солёные. Соарин плакал. Это его вина. Он не уберёг. Он знал, что Павке нужна вода, знал, что лес опасен, знал, что Киракс — дурак и выскочка. Но он промолчал. Не остановил. Не схватил за руку, не закричал громче, не бросился в воду, не вытащил. — Прости, — прошептал он воде. — Прости меня, малыш. Вода не ответила. В лесу Часть ребят начала сомневаться. Шли молча, хмуро, поглядывая друг на друга. Тишина затягивалась, и в этой тишине росло что-то тяжёлое, тревожное. Один из вампиров, тот, что постарше, с рыжеватыми волосами и вечно испуганными глазами, остановился. — Надо вернуться, — сказал он негромко. — Крестоносцы же искать будут. Они серьёзные. — Ничего они нам не сделают, — отмахнулся Жека, даже не обернувшись. — Слишком мягкотелые. Развели тут сопли. — Он прав, — подал голос другой вампир, парень с коротким хвостиком на затылке. — Может, лучше... — Может, лучше заткнуться, — оборвал его Киракс, обернувшись наконец. — Кто хочет — валите обратно. Но если вернётесь, помните: вы — слабаки. И мы вас знать не знаем. Группа замерла. Несколько человек переглянулись. Те, кто хотел вернуться, — двое вампиров и трое оборотней — оказались в меньшинстве. Против них были Киракс, Жека и ещё семеро, которые предпочли держаться поближе к "сильному". — Ну? — Киракс усмехнулся. — Решайте. Рыжий вампир опустил глаза. Оборотни переглянулись, но никто не сделал шага назад. — То-то же, — Киракс развернулся и зашагал дальше. — Идём. Тишина стала ещё тяжелее. Акапелла сидела на лавке во дворе, поджав ноги, и смотрела, как Крестоносцы собираются в отряды. Она не слышала, что они говорили, но видела, как быстро двигались, как коротко бросали слова, как лица становились всё мрачнее. — Мы должны помочь! — Жога вскочила с лавки, не в силах больше сидеть на месте. — Ты угомониться не хочешь? — Крот посмотрел на неё скептически. — Чем мы поможем? — Мне будет совсем не жаль, если они там все передохнут, — лениво протянул Баф, откинувшись на спинку лавки. Жога развернулась к нему, сверкнув глазами. Хвост, который она сегодня не убирала, дёрнулся, как плеть. — Как ты так можешь говорить?! — в её голосе звенело возмущение. — Сейчас не время для распрей! Ну и сидите! Она решительно направилась к Ларгону, не оглядываясь. Ларгон стоял у ворот, скрестив руки на груди, и выглядел мрачнее тучи. На его лице не было привычного холодного спокойствия — только тяжёлая, давящая злость, которая чувствовалась за несколько шагов. Казалось, он готов перебить всех прямо на месте. В общем, его обычное расположение духа, только усиленное в несколько раз. Жога подошла, и каждый шаг давался ей с трудом. Ноги подкашивались, в груди колотилось сердце, а разум кричал: «Стой! Беги! Не подходи!» Но она шла. Остановилась в двух шагах. Подняла голову. Посмотрела прямо в его пронизывающий взгляд, от которого по телу пробежали мурашки, а волосы на затылке зашевелились, как живые. — Я могу помочь! — сказала она. Голос не дрогнул. — У меня прекрасное обоняние. Я легко их найду. Не придётся прочёсывать весь лес. Ларгон смотрел на неё долго. Так долго, что Жога начала забывать, как дышать. Внутри всё сжалось, ожидая отказа, насмешки, приказа убраться с глаз долой. Потом он кивнул. — Я очень быстро бегаю в звериной форме, — добавила Жога, почувствовав, что земля снова обрела твёрдость под ногами. — Дашь знак, если мы вдруг отстанем, — сказал Ларгон. — Я зарычу. Ларгон отошёл, и Жога выдохнула. Она даже не заметила, что не дышала всё это время. — Следуем за Акапеллой, — обратился Ларгон к остальным. — Она возьмёт след. По лицам Крестоносцев промелькнула тень удивления. Но спорить никто не стал. Жога отступила на шаг, сосредоточилась и позволила телу сделать то, что оно умело лучше всего. Превращение заняло секунду. Человеческая фигура расплылась, вытянулась, покрылась чёрной, как смоль, шерстью. На земле стояла пантера — гибкая, мускулистая, с зелёными глазами, горящими сосредоточенным огнём. Дыхание углубилось. Мир вокруг начал меняться. Краски поблекли, уступая место запахам. Всё вокруг превратилось в переплетение цветных нитей — пахучих, живых, тянущихся в разные стороны. Вот жёлтая ниточка протянулась к канарейке в клетке у стены. Вон там коричневый аромат полёвки, зарывшейся в норку под корнями старого дуба. А это... это запах ребят. Жога сосредоточилась, отринула всё лишнее. Вдохнула глубоко, вычленяя знакомые ноты, их запахи вели в лес — свежие, недавние. Киракс и остальные. Закрепив запах в памяти, пантера сорвалась с места. Она бежала быстро, очень быстро. Пантера не знает усталости, когда берёт след. Ветки хлестали по бокам, но Жога не чувствовала боли. Кусты, деревья, овраги — всё это были лишь препятствия, которые нужно преодолеть. Она не выбирала тропинок, не искала лёгких путей. Прямо сквозь чащу, напролом, не сбавляя скорости. Широкий овраг она перепрыгнула одним мощным прыжком, приземлившись на противоположном краю и даже не задев лапами дна. Сзади слышался шум — Крестоносцы не отставали. Ларгон шёл за ней, как тень, не хуже любой кошки. Остальные держались чуть позади, но тоже не отставали. Лес мелькал чёрно-зелёными пятнами. Запахи сгущались, становились острее. Вот уже чувствуется вода, тина, прелые листья. А вот и запах ребят — Киракс, Жека, остальные. Пантера вылетела к пруду и резко затормозила, взрыхлив когтями землю. Здесь запахи разделялись. Жога остановилась, тяжело дыша, и принялась распутывать эту паутину. Вот след основной группы — он уходил влево, в сторону Медвежьего утёса. Вот след Соарина — одинокий, тяжёлый, полный горечи. Он уходил в другую сторону, к болотам. А вот... а вот запах Павки. Жога подошла к воде, низко опустив морду. Запах сирены был здесь, сильный, яркий — он вёл к воде. И обрывался у самого берега. Обратно он не вёл. Жога обошла пруд по кругу, принюхиваясь к каждому кусту, к каждому камню. Ничего. Только запах Павки, застывший у кромки воды, и тишина в ответ. Она подняла голову и взревела. Громко, протяжно, на весь лес. Птицы, сидевшие на деревьях, с криком взметнулись в небо. Где-то вдали залаяла лисица. Сзади раздались шаги — подошли Крестоносцы. Жога продолжала идти по берегу, надеясь найти хоть что-то — след, клок шерсти, хоть намёк на то, куда делся мальчишка. Но вода была глуха. Она не отдавала своих тайн. К отряду, который изначально делился на несколько групп, присоединились только самые быстрые. Жога, обернувшись, увидела Айвена, Ларгона, Рунбору, Жельфа, Онуна, Энона и Валира. Потапыч, к сожалению, был слишком медлительным для такой погони и остался в замке — не слишком, впрочем, расстроенный. Отряд замер, глядя на пантеру. Жога снова стала собой. Уши всё ещё торчали на макушке, хвост нервно подрагивал, но голос звучал ровно, когда она заговорила: — Все ушли в сторону Медвежьего утёса. Прямо под арку. Соарин один, пошёл к болотам. А последнего... — она запнулась, глядя на воду. — Последнего я найти не могу. Его запах уходит в пруд, но куда он делся оттуда — непонятно. Айвен подошёл к ней. Присел на корточки, положил руку на плечо. На секунду замолчал, глядя на тёмную гладь пруда. Потом сказал: — Ты молодец. Возвращайся. Жога хотела возразить. Хотела сказать, что может быть полезна, что может идти дальше, что не хочет возвращаться, когда другие... Но в голосе Айвена было что-то, что не терпело споров. Не приказ — забота. Но не та, что душит, а та, что ограждает. Она кивнула. Развернулась и побежала обратно к замку, оставляя Крестоносцев разбираться с тем, что осталось после глупости. На берегу. Айвен смотрел на воду, пока пантера не скрылась в лесу. Потом повернулся к Жельфу: — Сможешь обойти торфяника и достать труп? Жельф, высокий,широкий Крестоносец, посмотрел на водную гладь, прикидывая что-то в уме. Потом кивнул. — Без проблем, капитан. Айвен перевёл взгляд на Валира: — Валир, ты за Соарином. Живым. Несмотря ни на что. Валир, коренастый, кряжистый мужчина с вечно насупленными бровями, коротко кивнул и исчез в лесу так быстро, будто его и не было. — Остальные — за мной, — Айвен поднялся. — К Медвежьему утёсу. Постараемся успеть, пока они не натворили ещё больших глупостей. Отряд двинулся в чащу. Болото Валир нашёл Соарина быстро. Крест на лбу засветился мягким золотистым светом, когда он применил его силу, чтобы ускориться. Лес для него не был преградой — ветки расступались, корни уходили в землю, будто сам воздух подчинялся воле Крестоносца. Соарин сидел в болоте, увязнув почти по грудь. Он не боролся, не пытался выбраться. Просто сидел, опустив голову, и смотрел на мутную, пахнущую гнилью воду. Его кожа приобрела землистый оттенок, губы потрескались, а жабры на шее выглядели как тонкие, уже почти неживые полоски. Валир не стал церемониться. Зашёл в болото по пояс, ухватил Соарина за шкирку и рванул на себя, выдирая из липкой трясины. Сирена был лёгким, почти невесомым, и Валир вытащил его на сушу одним рывком. Соарин упал на траву, тяжело дыша, кашляя, выплёвывая чёрную воду. — Помирать решил? — прорычал Валир, нависая над ним. Соарин не поднял головы. Только буркнул в траву: — Я не увидел... — Чего не увидел? — Валир схватил его за плечо, заставляя поднять лицо. Глаза сирены были красными, опухшими, а взгляд — пустым. — Чего ты не увидел, парень? — Что он полез... — голос Соарина сломался. — Что щупальце... Я должен был... Я старший, я должен был... Валир сжал челюсти. Помолчал. Потом, не говоря ни слова, поставил Соарина на ноги, отряхнул, как нашкодившего котёнка. — Дался тебе этот малец, — сказал он уже спокойнее. — Не ты его в воду толкал. И не ты за ним нырять должен был. Глупый был мальчишка. Глупый и молодой. Такие часто не выживают, если рядом нет того, кто придержит за шкирку. Соарин молчал, глядя в землю. Валир дал ему отдохнуть с десяток минут. Сидел рядом, не мешая, просто наблюдая, чтобы парень не вздумал снова лезть в трясину. — Пошли, — сказал он наконец. — В замке отмоешься, пожрёшь, отоспишься. А там видно будет. Они двинулись обратно. Валир шёл сзади, и время от времени, если Соарин начинал замедляться или его взгляд снова уходил в никуда, лёгкий подзатыльник возвращал его в реальность. — Не отключайся, — бурчал Валир. — Живых везти легче, чем мёртвых. Понял? Соарин не отвечал, но шёл. Лес медленно расступался перед ними, пропуская к замку, где их уже, наверное, ждали. Ждали с ответами на вопросы, которых у Соарина не было. И с горем, которое он не знал, как носить.