Крестоносец.

После трапезы наступил тот самый миг, которого она уже успела начать бояться с той неприятной, гнетущей неизбежностью, что заставляет сердце биться где-то у самого горла. Тренировка с Лоргоном. Заместителем. Тем, кто одним лишь своим присутствием заставлял воздух вокруг становиться плотнее. Она шла на площадку, и по пути в голове проносились один за другим самые мрачные, самые изощрённые варианты развития событий. От унизительного и простого, как пинок под зад: «Ты нам не подходишь, собирай вещи», — до леденящего душу, почти неосознанного страха случайной, нелепой смерти в этом глухом лесу, где никто не услышит крика. Когда Акапелла ступила на площадку, наставник уже был там. Судя по его позе, по тому, как спокойно и неподвижно он стоял, он вообще никуда не уходил с самого утра. Получалось, он даже не прервался на обед. Просто ждал. Это открытие добавило ещё одну тяжёлую грань в её представление о нём. — Здравствуйте, — поздоровалась она, и голос прозвучал тише, чем хотелось бы. С ним общаться на «ты» язык решительно не поворачивался — внутри что-то сжималось в уважительный, почтительный узел. На приветствие он лишь коротко кивнул. — С тобой начнём со спарринга. Мне нужно увидеть, как ты двигаешься. Из-за хвоста у тебя другой центр тяжести. Ты хоть что-то умеешь? — Его голос звучал не устало, скорее как-то тяжело, с той своеобразной, привычной усталостью человека, который уже тысячу раз видел таких же неумех. — Ну… я попытаюсь, — ответила Акапелла, и в этом коротком обещании прозвучало больше решимости, чем во всех её прежних словах. Она умела драться, но это было странное умение. Не искусство нападения, а почти звериное чутьё уклоняться. Зрение, хлёсткая гибкость, врождённый баланс — вот что было на её стороне. Но как только дело доходило до атак, всё разваливалось. Процесс нападения казался ей чем-то невообразимо сложным, будто ей предлагали заново научиться дышать. Она присела на корточки, коснулась прохладной земли кончиками пальцев, выпустила когти — короткие, острые, блеснувшие в бледном свете дня. Одной рукой крепко упёрлась в землю, другую завела за спину, натянув мышцы как струны. Постаралась расслабиться, заставить сердце биться ровнее и сосредоточиться только на противнике. Первый удар — правой рукой, резкий, как щелчок кнута. Она отскочила в сторону, даже не думая о блоке. Второй — снова мимо, воздух свистнул у самого виска. Третий она открытой ладонью мягко, почти нежно увела в сторону, словно отодвигала занавеску, и снова отпрыгнула назад, сохраняя спасительную дистанцию. — Нападай, хватит бегать, — голос Лоргона был ровен, почти скучен. Она сделала выпад, попыталась провести подсечку, но как только её нога встретилась с его ногой, поняла: сил сбить его у неё тупо не хватит. Будто пытаться сдвинуть скалу. Она тут же ретировалась, откатилась в сторону, пропуская очередной удар, просвистевший над головой. Жога двинулась по кругу, давая себе крошечную паузу, чтобы перевести дух и подумать. Она закрыла глаза на одно мгновение и попыталась прислушаться к тому, что жило глубоко внутри — к внутренней пантере, к инстинктам, спавшим где-то под рёбрами. Нужно действовать хаотичнее. Быть непредсказуемой. Как зверь. Она ринулась в нападение, изобразила обычный боковой — широкий, размашистый, как учили когда-то давно. Но в последний момент её тело дёрнулось само, подчиняясь какому-то древнему, нерациональному импульсу. И вместо пустоты её кулак, сжатый до хруста в костяшках, врезался ему под правые рёбра. Он едва ли почувствовал этот удар — его тело было как выкованная из стали стена. Но всё же! Всё же она попала! Радость оказалась слишком короткой. На её счастье, она пропустила ответный удар локтем — едва успела сгруппироваться, откатиться подальше, но щека уже взорвалась болью, а перед глазами заплясали назойливые звёздочки. Лоргон не дал ей ни секунды на отдых. Второй удар пришёлся в живот — тяжёлый, вбивающий воздух из лёгких. Из последних сил, сквозь подступающую к горлу тошноту, Жога ударила в голову. Он поставил блок, но она, оторвав вторую руку от земли, ударила туда же — с другой стороны, в ту же точку, обманывая ожидания. Удар прошёл. А потом она рухнула на землю. Лёгкие горели огнём, голова шла кругом, а после удара в живот тошнота подкатывала к горлу всё новой, тошнотворной волной. — Сойдёт, — коротко бросил он, и это было похоже на высшую похвалу. В следующее мгновение его фигура растворилась в ворохе золотых искр, будто его здесь и не было. Акапелла перевернулась на спину и долго лежала, глядя в проплывающие над головой облака, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Земля под спиной казалась единственно реальной точкой опоры. Когда дыхание выровнялось и мышцы перестали дрожать, она побрела в комнату. Ребята шумели, кто-то смеялся, а Рунвир, судя по всему, снова собирался к своей таинственной подружке, на которой светом клином сошёлся в последнее время. — Рув, — сказала Жога с неожиданным для самой себя нажимом. — Пошли вместе пробежимся? Минута напряжённых гляделок. Он колебался, что-то обдумывая, но в конце концов кивнул. Они вышли в лес. Рунвир обратился в волка с жёлтыми глазами. Акапелла — в пантеру, чёрную, бесшумную, с длинным хвостом, который она до сих пор не всегда контролировала. — Ну и зачем ты со мной пошла? — спросил Рунвир с откровенным подозрением, косясь на неё жёлтым глазом. — Я хочу познакомиться с ней. А что это запрещено, что ли? — парировала она. — Ты странно себя ведёшь в последнее время, — он перепрыгнул через поваленное дерево, мягко приземляясь на лапы. Она остановилась у маленького ручья, перемахнула через него одним лёгким прыжком. Волк замер следом. — Да нет… — начала она, но он перебил, решившись высказать то, что копилось, видимо, уже давно. — Я понимаю, что нравлюсь тебе, и всё такое. И ты просто чудо, правда. Но это… не взаимно. Извини. Он развернул морду и уставился в высокие верхушки деревьев, словно они могли его спасти от этого неловкого разговора. Жога молчала. Сказать, что она была в шоке — значит ничего не сказать. Тишина затягивалась, становясь всё более неудобной. Рунвир уже готов был провалиться сквозь землю, как вдруг тишину разорвал смех. Не тихий смешок, а настоящий, заливистый, вырывающийся из самого нутра. — Пхахаххаах! Ахаах! — она смеялась, держась за живот, и синяк от удара Лоргона отозвался острой, но почему-то приятной болью. — То есть… ты думал… что нравишься мне? Пхаха! Нда-а-ам… Она вытирала выступившие слёзы. — Это многое объясняет. Эх, ладно. Потом познакомишь. Ох, как же мне жаль, что я не могу пацанам об этом рассказать! — То есть… я не нравлюсь тебе? — уточнил он с такой осторожностью, будто подходил к краю пропасти. — Абсолютно точно нет, — ответила она, развернулась и, не оглядываясь, оставила его одного — стоять с ошарашенной мордой и переваривать услышанное. Она вернулась ко двору. Ребята сидели за столом, уткнувшись в какие-то записи, пытались выучить что-то явно сложное, но судя по несчастным лицам, получалось у них из рук вон плохо. Жога без лишних слов взобралась на толстую ветку старого дерева, устроилась поудобнее и принялась наслаждаться их мучениями, чувствуя себя почти счастливой. Но сон пришёл незаметно, как тень, и утянул её за собой. Ей снилось странное пространство. Вокруг была непроглядная тьма, не имеющая ни стен, ни потолка, ни горизонта. Под ногами хлюпала чёрная, маслянистая жижа, в которой её собственное отражение смотрело на неё с пугающей отчётливостью — каждая чёрточка, каждый волосок были видны так ясно, будто она глядела в самый чистый покой воды. Она присмотрелась к отражению повнимательнее, и вдруг заметила: оно двинулось. Не синхронно с ней. Само по себе. В тот же миг тело пронзила острая, нечеловеческая боль. Кровь вскипела в жилах, готовая разорвать сосуды изнутри, лёгкие и горло словно резали тысячей крошечных лезвий при каждом судорожном вздохе. Отражение в жиже неожиданно схватило её за лодыжку — рука оказалась ледяной и невероятно сильной — и резко потянуло вниз, во тьму. Акапелла тонула в этой чёрной жидкости, как в болоте. Кожу начало жечь — сперва терпимо, потом невыносимо, будто её облили кислотой, которая медленно, со сладострастием разъедала плоть. Она погружалась всё глубже и глубже, воздуха оставалось всё меньше. Агония не кончалась. Время потеряло всякий смысл — секунды ли это, минуты, часы? Она тонула снова и снова, каждый раз заново переживая ужас. Чем больше времени проходило, тем сильнее давило на тело невидимой тяжестью. Кости начали трещать, хрустеть, гнуться под чудовищным прессом. А потом — вспышка света. Она увидела Рунвира в лесу. Кто-то — нет, не кто-то, а что-то — прижало его к земле. Тварь с горящими глазами. Оборотень бился, рычал, царапал когтями морду чудовища, но та только сильнее сжимала хватку. А потом одним плавным, почти ласковым движением перегрызла ему глотку. Кровь хлынула на землю, и Жога увидела, как она стекает с зубов твари — горячая, алая, на фоне чёрной шерсти. Видение выкинуло её так же внезапно, как и накрыло. А потом всё началось по кругу. В реальности вокруг её койки столпились крестоносцы. Рунбора, проходивший мимо дерева, заметил бесчувственное тело под раскидистой кроной и сразу понял: что-то не так. Он подошёл ближе, и сердце его пропустило удар. Крест на её лбу почернел. Совсем. Стал как кусок выжженного угля. Невидящие глаза Акапеллы были распахнуты, но зрачки залила непроглядная тьма, будто внутрь неё вселилась сама ночь. Он подхватил её на руки — она была пугающе лёгкой — и быстрым шагом понёс в лазарет. По пути встретил Иглика, который, увидев её лицо, молча развернулся и пошел за ним. Лоргон пришёл сам — он почувствовал беду ещё до того, как его позвали. Чувство опасности было его вторым зрением. Вскоре около её койки стояла целая толпа. Лица хмурые, растерянные, испуганные. — Что делать? — спросил Рунбора, и в его голосе впервые прозвучала неуверенность. Лоргон ответил коротко, рубящим жестом: — Ничего. Браня здесь не поможет. И почему-то мне кажется, что Зегель — тоже. Он подошёл ближе, склонился над ней, прислушиваясь к тому, что происходило внутри. К её кресту. К её душе, которая металась в агонии где-то в чёрной пустоте. И вдруг Акапелла резко, с нечеловеческой силой схватила его за руку. Пальцы — нет, когти — впились в кожу до крови. Перед глазами Лоргона пронеслось видение — белесая, ослепительная вспышка, и он увидел то же, что и она: смерть Рунвира, перегрызенную глотку, кровь на зубах твари. Лоргон пошатнулся. Всего на мгновение, но это заметили все. Заместитель потерял равновесие — такое случалось раз в столетие. — Рунвир в лесу. Найдите его. Немедленно, — приказ прозвучал тихо, но сталь в голосе не оставляла сомнений. Ваир, поправив на поясе оружие, тут же растворился в тенях, даже не шелохнув ветками. Лоргон задумчиво смотрел то на глубокий след на своей руке — четыре алые полосы, оставленные её когтями, — то на неё саму, мечущуюся по койке. — Она должна справиться сама. Это её испытание, — произнёс он так, будто подводил черту под долгим внутренним спором. Постепенно все начали расходиться. Кто-то шёпотом молился, кто-то просто молча кивал в сторону койки. Остались только двое: Иглик и Лоргон. — Брат, тебе Высший ведение послал? — тихо спросил Разум Божий, глядя на застывшего заместителя. — У неё было. Она показала мне смерть Рунвира, — ответил Лоргон, развернулся и вышел из лазарета, оставляя за собой тяжелую, гнетущую тишину. Иглик долго смотрел на Акапеллу. Она металась по кровати, постанывала, иногда вскрикивала — негромко, надрывно. Ладони её были разодраны до самого мяса — своими же когтями, в бреду, она успела дотянуться до шеи, и там уже алели свежие царапины, ещё на волосок от страшного. Он взял бинты, крепкие, хлопковые, и принялся аккуратно перематывать кровоточащие раны. Пальцы его были мягки и точны — он делал это много раз, на многих войнах, хоть сам и предпочитал лечить словом. Закончив, он достал из внутреннего кармана потрёпанную книгу в кожаном переплёте, устроился на стуле неподалёку, и принялся читать вполголоса — не молитву, не заклинание, а древний, почти забытый текст о границе между сном и явью, между жизнью и смертью. Тишину разбивали лишь редкие стоны боли, вырывающиеся из груди Жоги, да едва слышное потрескивание свечей, чьи язычки пламени вздрагивали от каждого её движения, отбрасывая на стены огромные, искажённые тени.