Соло для пустоты

Последний аккорд Симфонии №5 Густава Малера зазвенел под сводами концертного зала в Бостоне, повис на мгновение в замершем воздухе, и наконец взорвался овациями слушателей. Рей Ниима опустила смычок, чувствуя, как дрожь в пальцах переходит в знакомую эйфорию, за которой она гналась, как наркоман за дозой. Она еще не подняла глаза к зрителям, но уже отчетливо чувствовала их внимание на себе после соло скрипки в последнем акте. Зал встал, и это было громче аплодисментов, которые на миг заложили уши музыкантов. Море лиц, вспышки фотокамер, гул и свист, катящиеся от партера к галерке — все это было привычной мелодией тогда, когда со сцены больше не раздавалось ни звука. Рей улыбалась, ловя одобрительные взгляды коллег по струнной группе — вот Роуз, валторнистка, подмигнула ей; вот Финн за пультами для виолончелей сиял, как ребенок в канун Рождества; но ее собственный взгляд был прикован к знакомой спине у дирижерского пульта. По Дэмерон повернулся к залу: его курчавые волосы были мокрыми от усилий, которые он прилагал на протяжении полутора часов, а лицо сияло чистой и необузданной радостью. Он ловил аплодисменты широким жестом, словно обнимал весь зал в качестве благодарности за их внимание, а потом, как всегда, повернулся к оркестру, обводя коллектив отеческим взглядом. Его палец указал на Рей, и она вздрогнула. «Вот он. Мой момент», — вспышкой пронеслось у нее в голове. Она кивнула, безмолвно благодаря своего дирижера, с трудом сдерживаясь, чтобы не расплыться в победной улыбке. Сердце колотилось о ребра, словно птица в клетке из черного дерева ее скрипки, и Рей знала, что сегодня прыгнула выше головы — выложилась на максимальные сто процентов, захватив даже один дополнительный, когда на последней ноте у нее порвалась одна из струн. По подмигнул ей, его губы сложились в беззвучное: «Молодец, Рей», и для нее это было больше, чем просто признание. Это была передача эстафетной палочки, будто он говорил: «Держи, теперь твоя очередь сиять». Аплодисменты длились практически вечность, но Рей казалось, что они закончились катастрофически быстро — ей хотелось насладиться звуками чужих эмоций подольше, искупаться в них вдоволь, осознать, что она была тому причиной. За кулисами царил привычный послеконцертный хаос — гул голосов, звон убираемых инструментов, запах канифоли и всеобщего возбуждения. Эту атмосферу Рей любила не меньше признания зрителей. — Рей! Твое соло в третьей части — просто нечто! Я чуть не расплакался, — взбудораженный Финн порывисто обнял ее за плечи, чуть не сбив с ног. Рей рассмеялась и обняла коллегу в ответ, все еще ощущая отголоски своего триумфа. — Ты летала, просто летала, — добавила Роуз, убирая валторну, — Но, черт возьми, По сегодня выжал из нас все соки. Я думала, мои легкие лопнут прежде, чем мы закончим! Рей понимающе улыбнулась, наконец выпутавшись из объятий Финна, и уложила свою скрипку, 170-летнюю красавицу по имени «Солнце», в бархатный футляр. Инструмент был ее продолжением, ее голосом без единого слова, ее единственным настоящим наследством от родителей, которых она не помнила. — Просто он знает, что мы можем больше и намного лучше, — негромко ответила Ниима, погладив гриф скрипки перед тем, как захлопнуть крышку футляра. Именно в этот момент в дверях появился По — уже без фрака, в мятой белой рубашке, с взъерошенными волосами, и без лишнего официоза, перекрыв все разговоры, произнес: — Ребята, вы были божественны! Абсолютно божественны! Но знаете, что мы можем улучшить? «Начинается», — хором застонали оркестранты, большинство из которых мысленно уже отдыхали дома. — Знаю, знаю! — По засмеялся, обезоруживающе подняв руки, — Но, поверьте, наше лучшее звучание уже на пороге. Бетховен ждет нас завтра в десять. И он не терпит опозданий! По помещению пронесся гул голосов: в них смешались смех, согласие, подначивания и то самое возбуждение, которое присутствовало в каждом из музыкантов после отыгранного концерта и накануне нового. Но теперь перед ними стояла новая задача — запись цикла симфоний Бетховена на известном лейбле мирового уровня. Для Рей это был шанс наконец вырваться из ранга «подающей надежды первой скрипки» в категорию «звезда». Ей нужно было идеальное, безупречное выступление, и По, с его безграничной энергией и верой в нее, был тем, кто мог ее к этому привести. Рей задержалась, чтобы поправить прядь выбившихся каштановых волос у зеркала в холле. По заметил ее. — Рей, — он подошел, а после положил руку на нывшее от усталости плечо, — Ты сегодня была на грани. На самой грани великого. Ты чувствуешь это? — его ладонь была теплой и тяжелой. Она встретила его карие глаза в отражении зеркала и на миг подумала, что в них мелькнуло нечто большее, чем профессиональный интерес. Ее сердце пропустило удар, щеки залила предательская краска. — Чувствую. Но эта грань… она все время ускользает, — с досадой ответила Рей. — Она и должна ускользать, иначе зачем к ней идти? — По улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики морщин, — Бетховен — это не Малер. Здесь нет места для красивых слез — здесь нужна ярость. Контролируемая, точная, как удар изящной рапиры. Сможешь до нее добраться? — Смогу, — ответила Рей без тени сомнения. — Я знаю, — он слегка сжал ее плечо, послал улыбку через отражение, а после направился к выходу из здания, на ходу крикнув замявшемуся у выхода контрабасисту, — Не задерживайся! Завтра большой день! Рей все еще смотрела на свое отражение. В ее зеленых глазах горел тот самый огонь, о котором так часто писали критики: «необузданный талант», «стихийная сила», но она не могла его контролировать, он почти ей не подчинялся. Она поджала губы. Контролируемая ярость. Она найдет ее. Она должна. Ниима вышла из концертного зала в прохладную бостонскую ночь. Город сиял огнями, приглашающими на приятную прогулку в одно из многочисленных заведений, которые раскинулись на центральных магистралях, но Рей не изменяла себе — ее путь лежал домой. Она достала телефон, чтобы вызвать такси, когда экран осветился вспышкой новостного оповещения. Мелькнул заголовок: «Ужасающее ДТП на Мемориал-Драйв, есть пострадавшие…». Рей машинально провела пальцем, смахивая мешающее уведомление. Ее мысли были уже в завтрашнем дне: первые такты Пятой симфонии Бетховена, ее вступление, взмах палочки По… Тогда она еще не знала, что это была последняя репетиция под руководством По Дэмерона, и что следующий взмах дирижерской палочки, который она увидит, будет принадлежать другой руке — холодной и безжалостной, как сталь наточенного клинка.