Соло для пустоты

Запись цикла Бетховена должна была стать их триумфом. В студии, холодной и технически безупречной, горела красная лампочка «ИДЕТ ЗАПИСЬ», напоминая о важности происходящего. Маэстро Рен в эти дни был излишне сосредоточен. Каждый дубль, каждый подход и каждую ноту он разбирал на молекулы. Его требования к Рей достигли нового, почти параноидального уровня: он заставлял ее играть одни и те же отрывки десятки раз, добиваясь не просто технического совершенства, а некоего неуловимого «звука истины», который, как он утверждал, должен был прорезать пустоту и ударить слушателя прямо в солнечное сплетение. — Снова, — его голос доносился из темноты контрольной комнаты через стекло, — В этом крещендо есть страх. Мне не нужен страх — мне нужна решимость обреченного. Сыграйте так, будто знаете, что это Ваш последний вздох, и Вы хотите, чтобы он спалил ад и небеса к чертям. Пальцы Рей двигались сами, вытравленные неделями муштры, а ее «Солнце» звучало теперь не как светило, а как отполированный до зеркального блеска клинок. Рей Ниима отдавала Кайло Рену ту самую ярость, то самое отчаяние, которые он вытащил из нее наружу, и чем больше она отдавала, тем более опустошенной чувствовала себя внутри. Но, к ее удивлению, в этой опустошенности была странная ясность. Однажды, после особенно изматывающего дубля Пятой симфонии, Рен неожиданно сказал в микрофон: — Перерыв пятнадцать минут. Рей видела, как он стремительно покинул студию, и только тогда позволила себе выдохнуть. С трясущимися от напряжения руками она вышла в узкий, безоконный коридор, где стоял кулер с водой и пара кресел. Она прислонилась к холодной стене, закрыв глаза — в ушах все еще гудели аккорды. — Справляешься? Раздавшийся неподалеку голос заставил ее вздрогнуть. Рен стоял в нескольких шагах, прислонившись к противоположной стене с пластиковым стаканчиком воды в руке. — Я выполняю Ваши указания, маэстро, — ответила Рей. — Я знаю, — сказал он тихо, а после в его голос просочилась усталость, которой Рей Ниима раньше не слышала, — Он звонил мне. По. Рей замерла, неверяще смотря на своего мрачного собеседника. Его челюсть мгновенно напряглась. — Он слышал черновые записи. Через менеджмент, наверное. Он сказал, что…— Рен на мгновение замолчал, и его губы искривились в гримасе, которую Рей было трудно интерпретировать, — Он сказал, что это гениально, — а после добавил уже чуть тише, — И что я разрушаю тебя. Сердце Рей екнуло. Голос По, теплый и полный веры, казался призраком из другого, невозвратного мира. — И что Вы ему ответили? — спросила она, и ее собственный голос показался Рей чужим. — Я ничего не ответил, — отрезал Рен. Он наконец повернул голову, и его взгляд, тяжелый и невероятно усталый, упал на нее, — Потому что он в своей бесконечной, наивной доброте, возможно, прав. Я беру то, что было живым, пульсирующим…и замораживаю, отливая в совершенную форму. Это практически убийство, но именно так и создается все, что переживает свое время. Смерть ради бессмертия. Понимаешь? Он говорил не только о музыке. Он говорил о ней. О себе. В его словах не было оправдания — лишь безрадостное признание факта. — Но Вы не спросили, хочу ли я этого бессмертия, — прошептала Рей. Впервые за все время работы с Реном она увидела в его глазах что-то похожее на человеческую боль, но через миг оно исчезло, словно было обманом зрения. — Выбор — это иллюзия, мисс Ниима. Когда ты слышишь истинный звук — тот самый, что рвется из тишины, ты не можешь не следовать за ним. Даже если он ведет тебя в пропасть или превращает в монстра. Ты же слышишь его сейчас? Она хотела сказать «нет», хотела крикнуть, что он сошел с ума, что он выжимает из нее душу ради какого-то своего извращенного идеала, но она не могла. Потому что он был прав. В этой ледяной, выверенной до миллисекунды музыке, которую они сейчас создавали, была жуткая, нечеловеческая красота. Красота абсолютной правды, лишенной всякого утешения. И Рей, словно под гипнозом, шла на этот звук. — Да, — наконец выдохнула она, — Слышу. Он кивнул, как будто это было очевидным. — Тогда мы оба обречены, — отозвался Рен, а после взглянул на часы, — Пятнадцать минут прошло. Дирижер оттолкнулся от стены, выпрямился, и маска бесстрастного командира снова легла на его лицо. — Дубль 47 был почти идеален, но в каденции перед финалом я услышал тень сомнения. Мы ее вырежем. Пошли. Он направился обратно в студию, не оглядываясь, следует ли Рей за ним. Она же осталась стоять у стены, чувствуя, как ледяная ясность внутри сменяется горечью от понимания, что ее величайший триумф как музыканта будет высечен из нее человеком, который видел в ней лишь глину для своей идеально бездушной скульптуры. И что она абсолютно добровольно отдала ему для этого свой внутренний огонь. Рей вернулась в студию и села на свое место, подняв скрипку. Красная лампочка зажглась. — Дубль 48. С такта 120. Запись, — прозвучал его голос в наушниках, лишенный всякой человечности. Рей сделала вдох и погрузилась в ледяные воды совершенства, из которых, как она теперь понимала, вряд ли сможет выбраться на поверхность прежней.