Соло для пустоты

Рей перестала бороться с Реном, решив, что начнет пытаться впитывать то, что он пытается до нее донести. Она стала первой, кто приходил в зал, и последней, кто его покидал. Рей перестала реагировать на его колкости взглядом исподлобья или поджатыми губами. Теперь она просто кивала — коротко, по-деловому, и начинала играть снова. Без вибрато. Без намека на личную интерпретацию. Чистая, почти механическая точность, которую он неизменно требовал каждый божий день. Казалось, что это его раздражало и одновременно заинтересовывало. Взгляд Рена, скользя по оркестру, задерживался на Рей чуть дольше, становясь не просто оценивающим, а изучающим. Он продолжал быть безжалостным, но его замечания изменились. Раньше они звучали как приговор: «Вы играете неправильно», но теперь стали звучать как вызов: «Этого недостаточно». Однажды он остановил репетицию на середине второй части Пятой Симфонии. Весь оркестр замер, ожидая очередной ледяной тирады, но Кайло Рен молчал, пристально смотря на первую скрипку. Рей покорно ждала его вердикта, смотря прямо перед собой — она вычислила, что это был лучший способ сохранения концентрации и остатков своего достоинства. — Концертмейстер, — произнес Рен, — Тема судьбы. Только Вы. С начала. Это всегда звучало не как просьба, а как приказ, но в его тоне появился новый оттенок — не всеобъемлющее презрение, а требовательное ожидание. Рей встала. Коллеги затихли, затаив дыхание. Она подняла скрипку. Внутри Рей было пусто и холодно, как он того и хотел. Она сыграла знаменитые четыре ноты — тихо и ровно, почти безупречно с технической точки зрения…но он не дал ей закончить, жестом показав остановку. — Это мертвец, — выплюнул он яростно, — Вы играете ноты мертвеца, Ниима! Бетховен был глух, но никак не мертв. Внутри него бушевал ураган! Где он?! Она посмотрела на Рена, который тяжело дышал, словно едва сдерживаясь, чтобы не снести пюпитр к чертям. Впервые за долгое время их взгляды встретились не как оружие и щит, а как два клинка. — Вы запретили мне играть чувства, маэстро. Я играю ноты, — ответила Рей ровно. На лице Рена что-то дрогнуло. — Я запретил Вам играть Ваши жалкие, мелкие чувства. Тоску по аплодисментам, страх провала, ярость на меня, — его голос теперь звучал тихо, но каждый слог четко попадал по больному месту, спрятанному под ребрами Рей, — Но музыку написали не Вы — ее написал человек, который слышал грохот собственного сердца, потому что больше ничего не слышал! Ваша задача — найти этот грохот внутри этих нот и донести его, а не Ваше нытье. Понимаете разницу? Он подошел ближе к краю подиума, будто бы совсем забыв, что, помимо Рей, здесь находилась еще пара десятков человек. — Сыграйте еще раз, — потребовал он, приглаживая взъерошенные волосы одним точным движением, — И найдите в этих четырех нотах не судьбу, стучащую в дверь, а свой кулак, которым вы бьете в эту дверь, чтобы сорвать ее с петель. Или уйдите с моей репетиции. В зале не дышали. Рей чувствовала, как кровь яростно стучит в висках. Слова Рена ранили ее, но не уничтожили полностью. Ей казалось, что он, словно скальпель, не убивал ее, а вырезал из нее все ненужное, оставляя самое сильное и важное — не ее амбиции, не ее обиду на его слова, а что-то более древнее и неистовое. Что-то, что жило глубоко внутри нее и ждало своего часа. Она закрыла глаза на секунду и отбросила мысли о похвале По, о карьере, о ледяном взгляде Рена перед собой. Она представила не судьбу, а глухую стену, которая стоит между ней и миром, который ее не слышит. Или между ней и музыкой, которая всегда ускользает. Она точно не знала, но стремилась понять. Ярость, с которой она билась в эту стену каждый день с тех пор, как взяла в руки скрипку, была реальной. Она открыла глаза, подняла смычок и ударила. Четыре ноты прозвучали коротко, резко и безжалостно. В них не было красоты — лишь обнаженная сила. Звук был не идеальным, но в нем была та самая правда, которую требовал Рен. Она закончила. Рука предательски дрожала. В зале стояла абсолютная тишина. Кайло Рен смотрел на нее с нечитаемым выражением на своем бледном лице. Прошло пять секунд. Десять. Потом он медленно кивнул. — Теперь, — сказал он без привычного льда, — сыграйте это так же, но в два раза тише, — Рен повернулся к оркестру и вскинул руку, — Вся группа скрипок начинает с 10 такта. Мисс Ниима показала направление, так что попробуйте не отставать. Рей знала, что это не было похвалой. Скорее, это было признанием того, что она, наконец, поняла правила его игры и приняла их, и правила эти были просты и безжалостны: либо ты становишься оружием в его руках, либо ты — часть того, что подлежит уничтожению. И Рей уже знала, что она выберет. Она опустилась на стул и только сейчас поняла насколько сильно дрожат ее колени. Рей осознала, что нашла в себе то, что Рен хотел увидеть, и это открытие стало страшнее, чем любое его унижение, потому что теперь она знала, что эта ярость, это отчаяние, эта готовность биться об стену…они были в ней всегда. И По Дэмерон со своей верой и теплом лишь ласкал эту стену, украшал ее, в то время как Кайло Рен требовал ее снести, даже если для этого придется разбить в кровь собственные кулаки. До конца репетиции он не обращался к ней лишний раз, но когда их взгляды пересекались, в его темных глазах больше не было презрения. Было тяжелое, настороженное внимание, как у хищника, учуявшего наконец достойную добычу. Война не закончилась. Она только что перешла на новый, куда более опасный уровень. Теперь они были не палачом и жертвой — они стали генералом и его самым непредсказуемым, самым ценным солдатом. И Рей еще не знала, что страшнее: его ненависть или его признание.