Соло для пустоты

Презентация для прессы, критиков и мэтров музыкального мира должна была состояться в изысканном, пахнущем деревом и деньгами, зале звукозаписывающей компании. Рей надела простое черное платье — доспехи измученного затянувшейся битвой воина, а не наряд первой скрипки, которая должна была сиять. Ее «Солнце» впервые за долгое время осталось дома — сегодня звучать должна была только отлитая в винил и цифры версия ее опустошенной души. Зал был удивительно полон. Рей заметила По Дэмерона в первом ряду — его улыбка была широкой, несмотря на большое количество гипса и наложенных на лицо швов, но глаза, встретившиеся с ее взглядом, выражали тревогу и некоторое недоумение. Он не узнавал ее...или узнавал слишком хорошо. Кайло Рен появился последним. Он был в строгом темно-сером костюме, без фрака для торжественных мероприятий, словно не имел к записи никакого отношения. Он не смотрел на зал, не искал ничьих глаз — Рен просто кивнул звукорежиссеру и занял место в стороне ото всех, скрестив руки на груди. Рей поймала себя на мысли, что он выглядит как ожившая статуя, ожидающая собственного приговора. Свет погас. В темноте зазвучали первые знаменитые ноты Пятой симфонии. В этот момент Рей перестала дышать. Она была готова поклясться, что и ее сердце остановилось на время прослушивания. Это было для нее невыносимо — слышать себя, но не себя. Слышать ту ярость и отчаяние, которые Кайло Рен вытащил из нее на свет. Скрипка Рей звучала оглушительно громко, безупречно чисто и абсолютно чуждо, будто голос двойника, захватившего ее жизнь. Музыка была гениальной — Рей понимала это даже сквозь нарастающую панику. Это была не интерпретация знаменитого произведения — это было откровение. Первая скрипка украдкой посмотрела на Рена. Он стоял неподвижно, уставившись в пространство перед собой. Его лицо скрывалось в отблесках светодиодных индикаторов аппаратуры, а пальцы, сжатые на предплечьях, впивались в ткань пиджака так, что костяшки побелели. Когда отзвучали последние аккорды, в зале на несколько секунд воцарилась абсолютная тишина, а потом ее взорвали аплодисменты — не восторженные, а почтительные, даже благоговейные. Критики перешептывались, качая головами. По Дэмерон с трудом, но аплодировал, однако его лицо было бледным, а взгляд потерянным. Начались речи. Генеральный директор лейбла говорил о «новой вехе», о «возвращении к аутентичности", а потом слово дали Кайло Рену. Он вышел к микрофону неуклюже, как человек, не привыкший к публичным выступлениям, если только на них не нужно управлять оркестром. Рен посмотрел на толпу, и его взгляд, холодный и оценивающий, на мгновение заставил всех замолчать. — Музыка говорит сама за себя, — произнес он, и его глубокий голос заполнил зал, — Все, что можно было сказать, сказано нотами. Благодарю оркестр за их…— секундное молчание, — дисциплину. Он собирался уйти, но ведущий, улыбаясь, остановил его: — Маэстро Рен, нельзя же не отметить Вашего концертмейстера — Рей Нииму, чья потрясающая игра буквально вела за собой весь коллектив! Все взгляды мигом устремились на нее. Рей почувствовала, как лицо заливает жар, и ей захотелось провалиться сквозь землю. Кайло медленно повернул голову в ее сторону. Их взгляды встретились через весь зал, и в его глазах Рей не обнаружила ни благодарности, ни торжества. Там была лишь та же знакомая, невыносимая холодность и что-то похожее на...приглашение. — Мисс Ниима, — сказал он, чеканя каждое слово, — отдала проекту все без остатка. Это редкая и разрушительная форма преданности. Я надеюсь, она найдет, чем заполнить ту пустоту, которую мы создали. В зале повисло неловкое молчание. Кто-то смущенно закашлял. Это не было похвалой — это было публичным вскрытием: Рен буквально вытащил сердце из ее груди и сейчас демонстрировал его присутствующим. Рей встала. Ноги ее не слушались. Она не знала, куда идти, но не могла оставаться здесь, под этим взглядом, под тяжестью этой музыки, под недоумением По. Она вышла в боковой коридор почти бегом, задыхаясь. Она добралась до пожарной лестницы, выходя на холодный ночной воздух, и обхватила себя руками, пытаясь остановить дрожь. Шаги позади нее были тихими, но Рей узнала их ритм еще до того, как обернулась. Кайло Рен стоял в проеме двери, освещенный изнутри золотистым светом. Его фигура была черным силуэтом на фоне этого тепла, которое было ему абсолютно чуждым. — Вы должны были солгать, — выдохнула Рей, и голос ее сорвался, — Сказать что-то красивое! О вдохновении! О партнерстве, в конце концов! — Я не умею лгать о музыке, — ответил он Рей, не подходя ближе, — И то, что мы сделали… это не было партнерством. Это было разрушительное слияние, и теперь оно закончено. — Закончено? — Рей засмеялась, и ее смех зазвучал истерично,— Оно скоро прозвучит на всю страну! Оно всегда будет со мной! Эта…эта пустота, которую Вы во мне вырыли! Кайло наконец сделал шаг вперед, выйдя из света в тень, где стояла его первая скрипка. Теперь их разделяло меньше метра. — Я не вырывал в Вас пустоту, — сказал он тихо, и его голос приобрел странную, грубоватую окраску, — Я нашел ее. Она всегда была там — под Вашим солнечным светом, под Вашим жадным желанием нравиться. Я просто очистил площадку. —Зачем? — прошептала Рей в отчаянии. Слезы, которых она не чувствовала, потекли по щекам, — Чтобы оставить меня такой? Разбитой? Впервые за все время их сотрудничества Кайло Рен выглядел неуверенным. Его рука непроизвольно дернулась, как будто он хотел коснуться Рей, но вовремя сдержался. — Чтобы сделать Вас сильной, — поправил он. Его взгляд блуждал по женскому лицу, по следам слез, как будто изучая новую, незнакомую партитуру, — Сила рождается в пустоте, в точке нуля, где больше нет страха, потому что терять уже нечего. Вы сейчас в этой точке. Вы свободны, Концертмейстер. — Это не свобода! — выкрикнула Рей, — Это одиночество! И тогда Рен сделал это. Медленно, почти нерешительно, он поднял руку. Его пальцы, те самые длинные, нервные пальцы дирижера, коснулись ее щеки, а потом смахнули слезу. Прикосновение было шокирующе теплым, живым, вопреки ледяной сущности Кайло — от этого по всему телу Рей пробежала электрическая дрожь. — Одиночество… — повторил он задумчиво, — это единственная подлинная реальность. Все остальное — фальшивые ноты, которые мы играем, чтобы заглушить тишину. Его пальцы задержались на ее коже, и в этом прикосновении была вся невысказанная ярость, вся боль, все то странное и извращенное влечение, которое висело между ними с самого начала. Он наклонился чуть ближе. Его дыхание смешалось с ее дыханием. В глазах Рена бушевала буря эмоций: голод, ненависть к самому себе, отчаянное желание и такой же отчаянный страх. Она должна была оттолкнуть его. Ударить. Убежать. Но Рей замерла, и ее собственное тело предательски потянулось к этому теплу, к этой искре жизни в высушенной солнцем пустыне. Рен оторвался первым, да так резко, как будто ошпарился. Его рука безвольно повисла вдоль туловища. — Я предупреждал Вас, — прошептал он предостерегающе, — Разрушение заразно. И прежде, чем Рей успела что-то сказать, развернулся и стремительно направился обратно в здание, оставив ее одну в холодной темноте с горящей щекой и с сердцем, бьющимся в ритме той самой пустоты, которую он назвал свободой.