Соло для пустоты

Прошла неделя. Запись гремела в критических обзорах: ее называли «брутальным шедевром», «Бетховеном для эпохи экзистенциального кризиса», а Рей упоминали как «откровение» и «инструмент нечеловеческой выразительности». Слова, которые должны были быть триумфом, звучали как эпитафия. Она не брала в руки скрипку. «Солнце» молчало в футляре, словно артефакт из прошлой жизни, а пустота, о которой говорил Рен, оказалась параличом. Рей сидела в своей тихой квартире и слушала тишину, которая оказалась громче любой симфонии. Звонки По она игнорировала. Его сообщения — «Рей, поговори со мной», «Я слышу в этой записи боль, что Рен с тобой сделал?» — оставались без ответа. Она не могла объяснить то, чего не понимала сама. А потом пришло приглашение. От него. Не рукописное письмо, не сообщение на телефон, а билет, доставленный курьером прямиком к ней домой. Первый ряд и бенефис Кайло Рена с другим оркестром. В программе Малер — «Песнь о земле»: музыка о прощании, о смертельной тоске по ускользающей красоте. Это наверняка была ловушка или шанс на спасение — Рей уже не различала, потеряв способность прислушиваться к своему внутреннему голосу. Но, между тем, на концерт она пошла, надев свое лучшее платье, наложив макияж и дав клятву своему отражению в зеркале, что получит наконец ответы. Все до единого. Зал был переполнен. Рей заняла свое место в первом ряду, чувствуя, как на нее смотрят зрители, а кто-то даже узнает, но это впервые не доставляло ей никакого удовольствия. Оркестр занял свои места, но место дирижера до сих пор пустовало. Руки Рей нервно мяли программку, лежащую на ее коленях, прежде чем свет в зале приглушили. Кайло Рен вышел на сцену, и в зале наступила мертвая тишина. Он казался исхудавшим, еще более напряженным, чем прежде. Его темные глаза скользнули по залу, и, найдя ее, остановились всего на секунду, но в этой секунде было все: и признание ее присутствия, и вызов, и что-то неуловимо похожее на мольбу. Рен поднял палочку, и Малер ожил на сцене. Его дирижирование было сущей одержимостью. Каждая мышца, каждый нерв были проводниками этой невыносимо прекрасной, пронзительной музыки о смерти и любви. Рен выжимал из оркестра звуки, от которых сжималось сердце — скорбные, ликующие, полные невыразимой нежности и такого же невыразимого отчаяния. Он дирижировал так, будто это был его последний концерт, как будто он пытался вложить в эту музыку все, что не смог сказать словами. Рей сидела, не дыша. Она видела, как его пальцы впиваются в воздух, вырывая из него аккорды. Видела, как по его виску стекает капля пота. Видела, как в моменты самых тихих, самых щемящих пассажей его плечи слегка содрогались. Кайло Рен был абсолютно обнажен, словно раненый зверь, воющий свою агонию в звуке. И тогда Рей поняла. Он не заполнял пустоту — он был этой пустотой, и музыка была его единственным криком из нее. Когда отзвучала последняя, угасающая нота «Прощания», в зале воцарилась гробовая тишина, а потом взорвался шквал оваций. Рен стоял, опустив голову, палочка безвольно висела в его руке. Он не кланялся — он просто стоял, побежденный и торжествующий одновременно. Пара минут, и он наконец совершает поклон, как положено жмет руку концертмейстеру, а после стремительно исчезает за кулисами. Рей поднялась на ноги и, повинуясь порыву, решительно направилась к служебному входу за сцену. На удивление, ее никто не остановил. Она прошла мимо уставших, возбужденных музыкантов, мимо техников, шагая туда, где должны были располагаться комнаты для отдыха артистов и музыкантов. Она будто шла на звук его невидимых шагов — тяжелых, отмеряющих пустоту длинного, темного коридора, ведущего к его гримерке. Дверь была приоткрыта. Рей вошла, не постучав. Кайло стоял спиной к ней у раковины, опершись на нее руками. Его фрак был сброшен на стул. На столе Рей увидела хрустальный стакан с чем-то темным — содержимое еще подрагивало, словно его только что оставили в покое после стремительного глотка. Спина Рена под тонкой белой рубашкой была напряжена, как тетива. — Вы пришли, — сказал он, не оборачиваясь. Его голос был хриплым от напряжения. — Вы знали, что я приду. — Я надеялся. Он медленно повернулся. Его лицо было бледным, глаза горели лихорадочным блеском. В них не было ни льда, ни превосходства — была только голая, невыносимая уязвимость...и голод. — Вы слышали? — спросил он. — Всё, — ответила Рей. Кайло сделал шаг к ней. Потом еще один. Теперь их разделяли сантиметры. — Малер понял, — прошептал он, и его дыхание опалило ее кожу, — Что красота — это только отсрочка. Предсмертный вздох. И что единственный способ удержать ее…это сгореть вместе с ней. До тла. Рен поднял руку. Его пальцы дрожали. Он коснулся виска Рей, провел линию вдоль скулы, к подбородку. Прикосновение было таким же теплым, таким же живым и таким же пугающим, как тогда, на пожарной лестнице. — Я пытался сжечь тебя, — признался он, и Рей впервые почувствовала, что он обращается к ней, а не к концертмейстеру, не к первой скрипке, не к инструменту, — Чтобы сделать сильной. Чтобы сделать свободной. Но я… Он не договорил. Его рука скользнула на ее шею, большой палец провел по линии челюсти. В глазах Кайло бушевала война между желанием оттолкнуть и желанием притянуть. Рей не отступила. Вся ярость, отчаяние и опустошенность последних недель поднялись в ней одним густым вихрем. Он был прав — они были зеркалами, и в его глазах она видела то же самое падение и ты же самую пустоту. — Но ты что? — выдохнула она, и ее голос прозвучал низко и хрипло — Сгорел сам? Ответом Рена был не звук, а движение. Он наклонился, и его губы нашли ее губы. Это не было поцелуем в привычном понимании — это было столкновением, актом насилия и актом спасения одновременно. В этом ярком и стремительном прикосновении была вся ярость их репетиций, боль от созданной пустоты и невысказанная тяга, копившаяся неделями. Губы Кайло были жесткими и требовательными, его руки вцепились в Рей, притягивая так близко, будто пытаясь вобрать в себя, стереть границы. Она ответила ему с той же силой, впиваясь пальцами в ткань его рубашки, кусая его губы в отчаянной попытке почувствовать что угодно, кроме этой ледяной пустоты. Они сорвались в пропасть, падали со скалы, которую сами же и создали, и в этом падении не было ни красоты, ни нежности — была только оглушительная, всепоглощающая правда. Правда двух разрушенных людей, нашедших в объятиях друг друга не спасение, а подтверждение собственной гибели, вкусном которой была извращенная и пьянящая свобода. Рен яростно сорвал с нее платье, которое ей очень нравилось. Рей разорвала его рубашку, которых у него был ни один десяток, и пока он прижимал ее спину к двери, его руки закрыли замок, отсекая все пути к отступлению. После череды изнуряющих поцелуев они опустились на ковер гримерки, не слыша ничего, кроме собственного тяжелого дыхания и отдаленного гула аплодисментов из зала — призрачных, как эхо из другого мира. На миг они остановились и посмотрели друг на друга без масок — согласие на то, чтобы сгореть заживо здесь и сейчас, было очевидным и обоюдным. Рей нетерпеливо снимала с себя белье, пока маэстро Рен расправлялся с брюками и вытаскивал из них фольгированный пакетик. Нависнув над Рей сверху, Кайло грустно очертил взглядом ее лицо, будто пытаясь запечатлеть его в своей памяти навечно. Рей затаила дыхание, впервые видя в монстре искалеченного человека, которому не чужда уязвимость. Он вошел в нее резко, без лишних прелюдий, и она вскрикнула — не от боли, а от шока этой окончательной близости. Это было сражением, но никак не чувственным актом любви. Каждое движение было попыткой что-то доказать, что-то отнять, что-то уничтожить в другом и в себе. Рей царапала Кайло спину, а он кусал ее плечо. Она оставляла метки на его шее, а ее бедра наутро точно украсят синяки от его пальцев, что так неистово сжимали их в попытке продлить миг их удивительного единения. В их объятиях не было любви, но была ярость. Отчаяние. Признание. И когда черная, огненная, лишенная всякой сладости волна накрыла Рей, она закричала — беззвучно, в его плечо, которое Рен позволял истязать ее пальцам, зубам и губам. А он, содрогнувшись в своей кульминации, прошептал ей в волосы одно-единственное слово, обжигающее, как признание поражения: — Рей… Вскоре они лежали на полу среди разбросанной одежды, смотря в потолок и едва соприкасаясь руками. Дыхание выравнивалось, тела, покрытые испариной и царапинами, остывали. Безумие отступало, оставляя после себя лишь холодный, тяжелый пепел реальности. Кайло поднялся первым. Молча, не глядя на Рей, он подобрал свою разорванную рубашку, посмотрел на нее, как на подтверждение своей слабости, и бросил в угол. Потом надел брюки, повернулся к небольшой раковине в углу комнаты и умыл лицо ледяной водой. Рей все еще лежала, глядя в потолок. Внутри была все та же пустота, но теперь она была наполнена горьким и окончательным знанием. К ней наконец пришли ответы...но не все. — Что теперь? — спросила она тихо, в пустоту. Рен вытер лицо полотенцем. Его отражение в зеркале было лицом незнакомца — изможденного, постаревшего на несколько лет за жалкие полчаса. — Ничего, — ответил он, и его голос вновь вернулся к сдержанной холодности, — Финал сыгран. Фермата выдержана. Музыка кончилась. Кайло повернулся к Рей. В его глазах не было страсти, ненависти и даже той уязвимости, что была раньше. Было лишь усталое и абсолютное принятие конца. — Уходи, Рей. Возьми свою скрипку, играй что-нибудь…солнечное. Забудь о пустоте, забудь обо мне, — его слова больше не причиняли Рей боль, и это было настолько странным, что казалось сном, — Все, что я могу тебе дать — это забвение. Он взял фрак со стула и вышел из гримерки, даже не оглянувшись. Мягко щелкнул замок, удаляющиеся шаги стихли через пару секунд. Рей осталась лежать на полу, все еще чувствуя мягкие отголоски оргазма глубоко внутри, запах кожи Кайло и ту восхитительную легкость, которую она и не надеялась ощутить. Через некоторое время она поднялась, надела свое пострадавшее платье и нажала на дверную ручку. Она не плакала — она чувствовала себя выжженной, очищенной. Рей вышла из театра прямиком в неспящий ночной город. Воздух был холодным и чистым, где-то вдали протяжно просигналила машина. Она не знала, возьмет ли когда-нибудь в руки «Солнце» вновь. Не знала, сможет ли играть что-то «солнечное», но она знала одно: пустота больше не была тихой — она звучала. Звучала отголосками Малера, шепотом его голоса, памятью о его прикосновениях. И этот звук горький звук был ее единственным трофеем и единственной правдой. Рей Ниима вошла в ночь, оставляя позади театр, музыку и человека, который научил ее слышать тишину внутри звука, и впервые за долгое время ее шаги были твердыми, потому что падать было уже некуда — дно было достигнуто, и с него можно было увидеть звезды — холодные, далекие, но настоящие.