Золотая клетка.

      Все мои надежды были на поступление в лицей. Я так хотел найти там друзей. И вновь все мои надежды разбились о суровую реальность. Оказывается, для своих сверстников я был «ботаном» (которых, как известно, не любят). Мало того — так я ещё и был довольно странным ребёнком.       В чём это проявлялось? Да всё просто: я был асоциален. Я не мог найти общего языка со сверстниками. Точнее, мне были чужды их увлечения и интересы. Порой мне казалось, я для них слишком взрослый. Поэтому меня травили, смеялись, игнорировали. Это добавляло масла в огонь моей ненависти к родителям — и к тем, кто пытался учить меня жить. На советы «как надо» у меня была аллергия. Поэтому, чтобы не провоцировать свою болезнь, я старался ни к кому не приставать, оставаясь опять один.       А примерно во втором классе в моей жизни появилась Лидочка. Нет, не долгожданный друг. А та, которая лучше, умнее и вообще воплощение идеального ребёнка. Оказывается, она в шесть лет знала три языка и мечтала стать знаменитым хирургом. Родители, узнав о ней, стали ставить мне её в пример. Мои достижения — два языка, умение читать с трёх лет, достижения игре на фортепьяно — оказались «банальными».       — Мог бы и лучше, — услышал я впервые.       Эта фраза потом стала их любимой. Она выбешивала до красных кругов перед глазами, до хруста сжатых кулаков.       С появлением Лидочки моя жизнь превратилась в ад. Все мои успехи оценивались через призму её. А я, как дурак, пытался доказать, что я лучше. Проводил всё свободное время за учебниками. Странно, но я любил своих родителей. Хотел их порадовать. А Лидочка встала между нами, укрепив стену, которая и так стояла.       К концу десятого класса жизнь стала невыносимой настолько, что я начал принимать антидепрессанты. Назначил их хороший доктор, мамин знакомый. К врачу я попал после попытки суицида.       Я наглотался таблеток. Я наглотался таблеток. Думал, всё просчитал. Странно, но в тот момент я не чувствовал ни страха, ни боли — только усталость. Огромную, бесконечную усталость. Но не учёл одного: домработница пришла не в свой день. Думая, что я в школе, она зашла в комнату и нашла меня. Пустой блистер на тумбочке сказал ей всё. Вместо скорой она позвонила родителям.       Очнулся я в клинике моего деда по маминой линии. Там работала вся моя семья. Рядом, как обычно, никого не было. Ни мамы, ни папы. Моя попытка ничего не изменила. Всё оставалось на прежнем уровне, то есть я вновь один.       После этого родители просто игнорировали меня. Я был их разочарованием, не оправдавшим надежд. А мне было плевать на их надежды — мне нужна была их любовь. Ну или хотя бы поддержка. Хотя бы немного, хотя бы чуть-чуть. Но вместо любви — тишина. Лёжа в больнице, я не знал, что будет дальше. Но, как ни странно, мне было всё равно. Если запрут в психушку — плевать. Но вышло иначе: меня отправили к папиным родителям на полгода.       Это были лучшие полгода в моей жизни до встречи с Миланой. Я купался в любви и заботе. Даже поверил, что жизнь не так ужасна. Родители не звонили и не приезжали ни разу. Словно отреклись. И это было лучшее, что они могли для меня сделать.       Но к началу учебного года приехал отец.       — Собирайся. Поедешь домой.       Его слова прогремели как гром. Я смотрел на него и понимал: реальность совсем другая, где выбора нет. Как и всегда.       Единственное, что меня радовало по возвращении домой: из моей жизни пропала Лидочка. Но требования к учёбе остались прежними. Последний год прошёл относительно спокойно. Я окончил школу с золотой медалью.       Родители, не раздумывая, подали документы в медицинский. Я был в ужасе. К тому времени я ненавидел всё, что связано с медициной. И, как самонадеянный глупец, рискнул поговорить с мамой. Сказал, что хочу учиться в другом месте. Не на врача.       После этого разговора моё фортепиано и любимые книги заперли в кладовке. Взамен я получил учебники по анатомии, гистологии, медицинской биологии. Латынь я и так знал. Я учил то, что ненавидел. Каждый день, каждый час. Ненавидел, но учил.       Летом, когда мне исполнилось восемнадцать, я хотел сбежать. Подумал и понял: не приспособлен к самостоятельной жизни. Домашний ребёнок, тепличное растение. Но и это не сильно пугало — я боялся реальности, которая ждала меня за стенами моей золотой клетки. Я решил ждать. Ждать момента, когда смогу открыть ту позолоченную дверь.        В ожидании великого дня все мои чувства впали в спячку. Я жил на автопилоте. На первом курсе учился по инерции, по привычке. Был одним из лучших — куда деваться. И мне вернули фортепиано. Вернули книги.       Однажды утром я проснулся, вышел в гостиную и увидел его. Фортепиано стояло на своём месте. Я чуть не заплакал. Мне казалось, я сплю. Подошёл на подгибающихся ногах, дрожащими пальцами провёл по крышке, чувствуя под пальцами гладкость тёплого дерева.              Открыл не спеша, всё ещё не веря. Нажал первую клавишу. И зарыдал, когда зазвучала первая нота.       Не знаю, сколько я играл. Помню только, как болели пальцы. А душа — встрепенулась.