Лишняя кассета

      Я ненавижу холод. Здесь, на базе «Сибирь», он везде. Он просачивается сквозь щели в бетонных стенах, забирается под куртку и, кажется, даже в мысли. Но Ян говорит, что холод помогает сохранять рассудок. Мозг борется за выживание каждую секунду, а значит, не даёт себе помутнеть. Наверное, он прав, как и всегда.       Я ловлю себя на том, что думаю медленнее. Слова в голове вязнут и иногда я оглядываюсь на своего напарника и не могу вспомнить, как давно мы здесь. Неделя? Месяц? Год?       Мы разбираем архив (вернее, так это называет это задание Ян). На самом деле мы просто сидим в промерзшей комнате, похожей на бункер, и смотрим старые кассеты. VHS, Beta cam, какие-то древние форматы с сотней, тысячами коробок с надписями от руки.       Я никогда не видела никакого начальства, никаких кураторов. Мы просто приехали сюда на поезде, потом на вездеходе и дошли чудом до сюда. И нам велели: «Разбирайте». Кто сказал? Я уже не помню. Помнит ли он? Наверное. На самом деле мы просто сидим в промёрзшей комнате, которая когда-то была то ли столовой, то ли комнатой отдыха для персонала. Сейчас это наш бункер, в котором стены были когда-то выкрашены в больнично-зеленый, но краска облупилась, и под ней проступает голый бетон с разводами соли. Окно заколочено фанерой, но ветер всё равно умудряется задувать, и фанера тихонько вибрирует, издавая звук, похожий на дыхание. Посередине комнаты два старых металлических стола, поставленных вместе. Мы нашли их в коридоре, на них имеются рыжие пятна ржавчины, похожие на засохшую кровь. Я каждый раз отвожу взгляд, когда сажусь за работу. В углу — телевизор. Древний, ламповый, с выпуклым экраном и облупившимся корпусом. Он весит, наверное, килограммов сорок, а рядом с ним три видеомагнитофона. Один подключен, два других — на запчасти. Ян умеет с ними обращаться. Он вообще много чего умеет. Чинить и налаживать, находить нужное.       Вокруг нас кассеты. Везде. Картонные коробки, пластиковые футляры, просто плёнка, намотанная на бобины без защиты. Они громоздятся вдоль стен, лежат стопками на подоконнике, свалены в углах.       Я беру очередную. Пальцы даже в шерстяных перчатках с прорезями плохо слушаются. На коробке выцветшими чернилами выведено: «Эксперимент 07. Сезон 2. Скучно». Кто-то из прошлых сотрудников обладал странным чувством юмора или уже сходил с ума к тому моменту, как делал эту надпись.       Кладу кассеты на стол и смотрю на Яна. Он расположился напротив, между нами гора пленок и старая лампа под зелёным абажуром. Лампа жужжит, не просто гудит, а именно жужжит, как дохлая муха, которая бьётся о стекло и не может наконец покончить с собой. Этот звук сводит нас с ума, но если лампу выключить, становится слишком темно. Терпение, Лэйн, терпение.       Хилл сегодня какой-то дерганый. Обычно спокоен как айсберг, в сейчас то и дело оглядывается на стеллажи, вертит в руках очередную коробку, ставит обратно и берет другую.       — Ты чего? — спрашиваю я. Мы так мало разговариваем в последнее время. Бережём тепло? Или он просто не чувствует больше ничего?       Он молчит ещё минуту, перебирая кассеты, потом поднимает на меня глаза, и я вижу некий страх.       — Одной не хватает, — говорит он и потирает озябшие ладони, дышит на них, но это бесполезно. Здесь даже дыхание не греет, превращается в облачко пара и исчезает.       — Чего? — я не сразу понимаю, о чём он. Мыслями я была где-то далеко, в той трещине, куда заполз холод.       — Той, где мы. Лэйн, ты не брала?       Я смотрю на него и невольно улыбаюсь. Ты сейчас серьёзно? Он такой забавный, когда становится серьёзным. Свет лампы падает на его лицо, и тени делают старше, но глаза остаются теми же. Черные волосы падают на лоб, он откидывает их привычным жестом, в в глазах тот же блеск, от которого у меня до сих, даже в этом ледяном замке, теплеет внутри.       Встаю из-за стола, подхожу к нему. Мои берцы гулко стучат по бетонному полу. Обнимаю его со спины, кладу подбородок ему на плечо. Знакомый запах. Машинное масло? Возился с чем-то. Иии… Мята! Мятный чай — единственная роскошь, которую мы себе позволяем.       — Мы не снимали ничего. У нас даже камеры нет, только эти старые записи прошлых сотрудников.       Он напряжён, и я чувствую, как под моими руками каменеют его плечи.       — Нет, — качает он головой, мягко высвобождается и подходит к стеллажу, водит пальцем по корешкам коробок. — Я помню. Была кассета. «Лэйн/Ян/Зима». Мы сидели на койке и пили чай. Помнишь? Ты была в своей синей толстовке, а я в той вязаной шапке, которую ты мне связала.       Я замираю. Толстовка у меня действительно синяя имелась, и шапку я ему связала. Год назад? Два? Кажется, это было в другой жизни.       — Помню, но мы не снимали это на камеру.       — Снимали. — оборачивается ко мне. Взгляд меняется, он почти злится. — Кто-то снимал. Я же видел эту кассету. Она лежала вон там, сверху, а сейчас её нет.       Мне становится не по себе. Не из-за кассеты даже, а из-за его голоса. В нём появляются нотки, которых я раньше не слышала. Почти паранойя. И я подхожу нему снова. На этот раз беру его лицо в ладони. Кожа холодная, мне кажется, что мои пальцы холоднее. Я смотрю прямо в эти глаза, которые люблю больше всего на свете.       — Ты просто устал, — говорю как можно мягче. — Мы тут слишком долго. Это всё… синдром полярника. Люди в изоляции начинают видеть то, чего нет, слышать голоса, придумывать воспоминания.       — Я серьёзно, Лэйн.       — Я тоже. — Провожу большим пальцем по его скуле. — Иди сюда.       Я разворачиваю его к себе и целую. Здесь, в этой ледяной коробке, знакомые губы — единственный источник тепла. Они обжигают, несмотря на холод. Или благодаря ему… Я чувствую, как он сначала сопротивляется, хочет продолжить спор, а потом сдаётся. Руки ложатся мне на талию, прижимают ближе, и сквозь все слои одежды я чувствую, как сильно он всё же меня любит. Или как сильно ему нужно, чтобы я была рядом. В такими моменты я вообще забываю про кассеты, базу, холод. Не даю ему договорить или вставить ещё слово, наклоняюсь и целую дальше. Сначала осторожно, потом всё смелее и отчаяннее. В этом поцелуе всё, что мы не произносим вслух: страх потерять друг друга и страх, что завтра всё изменится. И желание заглушает этот холод.       Ян отвечает, его руки скользят по моей спине и забираются под куртку, под свитер. Пальцы ледяные, но мне всё равно, я хочу чувствовать его и не хочу прерывать момент, особенно когда перчатка зажимается между его зубами и слезает с ладони.       — Мм, я не хочу останавливаться, но мне холодно… — выдыхаю я между поцелуями.       Хилл отрывается от меня на секунду.       — У меня есть план… — встаёт, тянет меня за собой. Я послушно поднимаюсь, не выпуская его руки. Он подходит к импровизированной спальной зоне — две раскладушки в углу, заваленные одеялами и спальниками. — Сделаем гнездо?       — Гнездо? — невольно улыбаюсь.       — Гнездо. — откидывает на пол сначала один спальник, расстёгивает его, превращая в подстилку, сверху бросает два одеяла, потом второй спальник, уже как верхний слой. Получается импровизированный матрас толщиной сантиметров тридцать.       — И? — прикусываю губу, чтобы не рассмеяться от его серьёзности.       — И мы ложимся туда вместе. — смотрит на меня, и в его взгляде столько тепла, что даже генератор обогрева не нужен. — Разве тепло тел не лучший источник энергии?       — Рассуждаешь сейчас как учёный.       — Не преувеличивай.       Подхожу ближе, забираюсь руками под его одежду, кладу ладони на голую кожу поясницы, он вздрагивает.       — Сними.       Это занимает минуту. Мы стаскиваем друг с друга одежду, оставляя нижнее бельё (мой лонгслив и носки). Морозно, но я стараюсь не показывать этого, потому что хуже этого холода только тот, что между нами.       Хилл забирается в наше «гнездо» первым, откидывает край верхнего спальника, жестом подзывает меня. Я ныряю к нему под бок, и он накрывает нас обоих тяжёлым слоем одеял. Руки сжимаются вокруг моей талии, мои опять на его груди. Прижатые друг к другу два замёрзших человека… В этом есть своя романтика. Ощущать тело человека с которым вы, казалось, уже не имеете той же чувственности, как при первой встрече. И из-за этого на моих глазах наворачиваются маленькие слезинки, собираются у уголков глаз, и я просто хмычу, слыша над головой: «Тепло?»       Тепло? Тепло.. Хочу распадаться на миллионы крупиц, лежать просто в твоих объятиях, прятать эти слёзы, которые кажутся мне такими… жалкими. Чтобы ты их не видел больше, я уведу глаза и зароюсь в тебе.       Целую его в ключицу, провожу языком по ямочке у основания шеи. Вырываю его тихий стон, который отдаётся во мне дрожью. Провожу рукой к прессу и в моменте поднимаю глаза на него. Замечаю этот знакомый томный взгляд, который, видимо, не в силах даже объяснить, почему ему захотелось, чтобы я дотронулась именно до этого места — области живота. Может, он даже оправдываться не станет завтра? Мы не будем больше стоять бок о бок и притворяться, что чуть больше чем знакомые и при этом недостаточно родные, чтобы говорить это при ком-то ещё? Может, ты прошепчешь мне что-то искренне? Ты бы мог поцеловать меня ещё раз? Целовать бесконечно. Пожалуйста… Если ты просто сделаешь это…       Я не дала времени на его колебания, сжав через ткань в области паха, провела вверх и медленнее вниз, выбив с его губ ещё один выдох. А в следующую минуту уже он сам подхватил меня под ягодицы, развернув и прижав вниз. Спиной я почувствовала опять холод, но мне было всё равно. Я смотрела на него затуманенным взглядом, тяжело дыша и чувствуя, как пульс бьётся где-то в горле. Неужели он накрыл мои губы своими опять? Исступлённо, жадно, так будто мы могли исчезнуть в любую секунду. Будто это наш последний поцелуй. Он просто утонул в накрывшем его вожделении — я чувствовала это каждой клеткой. Если бы у меня спросили, что он чувствует, я уверенно ответила бы: тоже, что и я.       Пальцы сдвинули в сторону бельё — сначала кружево трусов, потом саму полоску ткани, которая уже выдавало моё возбуждение влагой на ней. Я и не сопротивлялась. Кажется мы только этого и ждали.       Дрожащими пальцами я рванула пряжку его ремня. Металл звякнул, пальцы соскользнули, но я справилась. Потом пуговица на джинсах, и я выругалась сквозь зубы, и Ян тихо засмеялся мне в губы, но смех оборвался стоном, когда мои пальцы наконец справились с молнией. Я удивилась, когда смогла расстегнуть её, ведь пальцы тряслись так сильно, что казалось, ещё секунда, и я брошу к чёрту. Однако справилась и обнажила его член, с влажной капелькой на головке.       Хилл посмотрел мне в глаза исподлобья, прежде чем уткнуться носом в мою шею, вдохнув запах. А я ещё сильнее сжала его талию бёдрами, подаваясь навстречу, чувствуя, как головка скользит по складкам, дразня.       — Я жалею о том, что сделал. Мне показалось, что я привык к этому. Это было неправильно. Мне правда жаль.       «Раскаяние — самая бесполезная вещь на свете. Вернуть ничего нельзя. Ничего нельзя исправить. Иначе все мы были бы святыми. Жизнь не имела в виду сделать нас совершенными. Тому, кто совершен, место в музее».       Беспорядочные движения бёдрами и приглушённые стоны, которые мы пытались сдерживать, всё равно вырывались, смешиваясь с прерывистыми вздохами. Мои пальцы до боли сжались на его спине, впиваясь в кожу ногтями, а его были будто везде, куда только могли дотянуться: на моих бёдрах, талии, груди, шее. Оргазм накрыл теплой волной, разливающийся от низа живота по всему телу. Я выгнулась, прикрыв рот тыльной стороной ладони, он замер на секунду, чувствуя, как меня сжимает изнутри, а потом и сам, уткнувшись лицом в мои волосы, кончил. Мы лежали так, тяжело дыша, не в силах пошевелиться, и я похлопала по его плечу:       — Ян! Ян, ты меня придавил.       — Прости… Заварить чай?       Чай — единственное, что у нас осталось от нормальной жизни. Кипятим воду в старом электрочайнике, который гудит так, будто вот-вот взорвётся, но держится не хуже нас. Завариваем в жестяных кружках мятный чай, потому что другой закончился.       Я поднимаюсь сама и вручаю через время ему синюю кружку, с отбитой ручкой, и сажусь на пол, прислонившись спиной к батарее. В отличие от чайника, она действительно держится на соплях. Чуть-чуть тепла всё же отдаёт. Если прижаться сильно и долго сидеть, можно почувствовать слабое тепло. Через минуту Ян садится рядом, плечом к плечу. Мы смотрим на стол, заваленный кассетами, на мерцающий экран телевизора, на котором стоп-кадр какой-то старой записи.        — А если честно? Зачем мы здесь? Что мы ищем? — говорю я, грея руки о кружку.       Молчит. Пьёт чай, смотрит в одну точку. Я уже думаю, что не ответит.       — Ищем правду. Они хотят, чтоб мы нашли одну запись.       — Какую запись?       — Не знаю. Но когда я её найду, пойму, что случилось.       — Что случилось с кем?       Он поворачивается ко мне, и я наблюдаю изменения в его лице. Такую глубокую боль, что мне становится страшно.       — Со мной, Лэйн. Я не помню, что было до того, как мы сюда приехали. Совсем. Только обрывки: ты, шапка, чай. А всё, что дальше — темнота.       Сжимаю его руку.       — Ты вечно всё чувствуешь, — стараюсь разрядить обстановку. — То кассету с нами потерял, то тайную запись ищешь. Может, никакой записи и нет? Может, мы просто здесь, и всё?       — Она есть, — упрямо говорит Хилл. — И она не потеряна. Её спрятали.       В его голосе столько уверенности, что мне становится по-настоящему не по себе. Отворачиваюсь и смотрю на стопку коробок в углу. Что-то там, в самой глубине моего сознания, неприятно шевелится. Мысль, которую я не хочу додумывать до конца. Почему он так уверен, что кассета существует? И почему мне кажется, что я тоже что-то помню? Что-то про камеру. Про то, как кто-то снимает, как я смотрю в объектив и говорю…       Трясу головой, отгоняя видение. Глупости. Это холод лезет в мысли. Прижимаюсь к единственному родному человеку сильнее, и он обнимает меня за плечи. Мы видим так долго, пока чай не остывает окончательно.       — Уже поздно.       — Иди. Я ещё посижу.       Я целую его в щеку и направляюсь к раскладушке в углу. Забираюсь под два одеяла, сворачиваюсь калачиком, а Ян остается сидеть за столом, перебирая кассеты.       ...Закрываю глаза, сквозь дремоту слышу, как шуршит картон, как поскрипывает стул. Засыпаю под этот звук, как под колыбельную. И только посреди ночи, я просыпаюсь. Когда в комнате темно, лампа погашена, но только красный огонек на видеомагнитофоне мерцает, как глаз зверя… Поворачиваюсь в сторону раскладушки Яна, а та пуста. Сажусь, озираюсь. Его нет. Куртки на вешалке тоже нет.       — Ян? — зову шепотом.       В ответ тишина. Встаю, накидываю свою куртку, поверх тонкого одеяла, подхожу к столу. Кассеты разбросаны. Кто-то искал что-то в спешке. И тут я замечаю коробку, которая стоит отдельно, на самом краю стола. Раньше её здесь не было. На ней выведено маркером: «Лэйн. Архив».       Странно. Я не оставляла здесь ничего личного, и у меня вообще нет ничего личного, кроме зубной щетки и смены носков. Записи со мной и остальными хранятся в общей папке. Руки дрожат, когда я открываю коробку. Внутри, перемотанная простым скотчем, лежит кассета. На ней надпись: «Осень. Хилл. Объект».       Сердце пропускает удар. Оглядываюсь на пустую раскладушку. Где он? Почему ушел? И откуда эта кассета?       Включаю телевизор. Экран зашипел и пошли помехи. Вставляю кассету, нажимаю «play». Из серого шума проступает изображение. Та же комната, стол, те же стены. Только на столе нет кассет и лампа отличается. За столом сижу я. Внешне это я: те же волосы, те же глаза, но взгляд какой-то другой… Она — другая я, смотрит прямо в камеру и говорит:       — Сессия сто двадцать третья. Имя: Лэйн. Статус: стажёр. Задание: в процессе. Цель: фиксация поведенческих аномалий в условиях длительной изоляции.       Я сглатываю, в горле пересохло…       — Сегодня объект снова утверждал, что мы пара. Что мы любим друг друга. Это часть его защитного механизма: создание эмоциональной привязанности к единственному доступному человеку. Я продолжаю подыгрывать согласно инструкции. Контакт стабилен. Он не помнит, что я сотрудник Института. Рекомендую продлить наблюдение.       Я нажимаю «stop». Пальцы не слушаются. Что за чушь? Какая ещё сессия? Какой сотрудник? Перематываю вперёд: несколько секунд помех, и снова экран.       — Сессия сто сорок пятая. Ян проявляет агрессию, когда я пытаюсь выйти из зоны видимости даже на несколько минут. Утверждает, что волнуется, что боится меня потерять. Я обозначила, что мне холодно, чтобы он дал мне свою куртку. С каждым днём просьбы всё больше укрепляют иллюзию близости. Поведение обьекта так же нестабильно, но предсказуемо. Он живёт в вымышленной реальности, где мы пара. Институту это выгодно. Так проще следить за ним. Контроль осуществляется через эмоциональную привязку.       Я смотрю на экран, и мир вокруг начинает трескаться. Помню, как просила у Яна куртку. Мне правда было холодно. Помню тепло его рук, когда он застегивать на мне пуговицы. Однако на экране другая я говорит, что это была манипуляция.       — Сессия сто семьдесят вторая. Критический момент. Объект начал подозревать неладное. Он утверждает, что видит «лишние» кассеты, которых, по его словам, раньше не было. Он задаёт вопросы о нашем прошлом, которых я не могу проверить. Я провела сеанс «переубеждения» — внушила ему, что он просто устал. Использован физический контакт (поцелуй), и это помогает поддерживать сказку. Он снова спокоен. Объект не должен узнать правду. Если он поймет, что это всё эксперимент, последствия будут непредсказуемы.       На экране я замолкаю. Отвожу взгляд в сторону, потом снова смотрю в объектив, и в этом взгляде появляется что-то… человеческое.       — Иногда… мне кажется, что я сама начинаю верить в эту ложь. Что мы правда пара. Что эти чувства настоящие. Это опасно. Я должна помнить: я здесь, чтобы работать. Он подопытный, я учёный. Если я позволю себе поверить…       Пауза и затяжной вдох.       — Если я поверю, то никогда отсюда не выйду.       Запись обрывается.       Я сижу на холодном полу, меня трясёт. Крупной дрожью, как в лихорадке. Это неправда. Это не могло быть правдой. Это какая-то провокация. Старая запись, сделанная кем-то похожим на меня… Или… или… Это правда? Я пытаюсь вспомнить, как мы познакомились. И не могу. Перед глазами только обрывки, но явно не улицы или кафе. Первое воспоминание о нем: мы уже здесь, на базе.       Вскакиваю, чтобы бежать, искать его, рассказать ему, сказать, что я правда, правда его люблю. Что это всё враньё, подстроено кем-то. Поворачиваюсь, чтобы уже выбежать в коридор…       У двери стоит он. В руках держит точно такую же коробку, как моя.       — Я нашёл, что искал. Хочешь взглянуть?       Не могу пошевелиться.       — Там я говорю, — продолжает он, медленно шагая во мне навстречу, — что помню, как потерял важного мне человека в аварии три года назад. Что после этого у меня поехала крыша, Институт предложил мне терапию — воссоздать мой мир…       Я играю головой, слезы текут по щекам, обжигая на этом холоде. Мои руки холодные… Холодные… Холодные руки… Мои губы холодные… Не чувствую ничего… Я не чувствую себя… Как я могу испытывать что-то по отношению к тебе? И там не менее, я хочу этого… Не говори, что меня уже нет… Не говори, что я — твоя больная фантазия. Не убивай меня, Хилл! Ты выше поступков Ллойда! Ты любишь меня, любишь! Ударь меня сильнее, чтобы я почувствовала жар на холодной щеке! Поцелуй меня, пожалуйста…       — Нет, Ян, послушай. Всё это враньё, я люблю тебя, я настоящая, я…       Открываю рот, чтобы ответить, но не нахожу слов. Потому что я не знаю, кто я. Помню, как любила его, помню запах его волос, тепло рук. Помню как он смеётся, как обращается ко мне: «забавная».       Холод распространяется по телу, как мои родинки на лице рассыпаются по шее. Он наклоняется и целует меня. Солёный, отчаянный поцелуй. Я прижимаюсь к нему, вцепляюсь в куртку так, будто это он сейчас растворится в моих руках.       — Не оставляй меня.       А потом я слышу звук. Щелчок. Оборачиваюсь. На столе, где лежала моя кассета, что-то стоит. Маленькая камера наблюдения. Она вмонтирована в старый вентилятор, который всё это время висел на стене. Красный огонек мигает.       Я перевожу взгляд на кассету в руках Яна. Её нет…       «Перезапустить сезон?»       —> {Да}/{Нет}       Мы проходили это раньше… Мы нашли ту самую лишнюю кассету.       — Нет! — я бегу к проигрывателю, но всё тщетно… Сидящий за камерой перезапускает нас… И всё, что мне остаётся, это крикнуть: Кто бы мы ни были, в прошлом… Здесь и сейчас я люблю тебя.       «Перезапустить игру?»       —> {Да}/{Нет}       Я вытираю слёзы. За спиной я слышу не голос любимого… А знакомый звук оружия. Выстрел приходится мне в затылок.