адонис

Меха и шелк уже привычны взгляду. Органичны. Сашу одинаково хорошо как наряжать в них, так и снимать с него. По одной выуживать пуговицы из тугих петель, мучительно долго расшнуровывать корсеты, скользить пальцами под атлас рубашки. Доставать Сашу из бесчисленных слоев его до последней ниточки продуманных костюмов уже тоже своего рода прелюдия — долгая, тягучая, но Даня всегда терпелив. Своеобразный ритуал. Это похоже на распаковку подарка, по баснословно дорогой упаковке которого ты понимаешь, что внутри что-то, что сведет тебя своей ценностью с ума. И сводит. Каждый раз сводит. Сегодня иначе. Плюшевая обновка — одежда явно верхняя, только вот надета на голое тело. Даня трогает сначала только взглядом, цепляясь за родинку на шее, скатывается к яремной впадинке, теряется в глупом и совершенно лишнем плюше на груди. Сегодня не за что зацепиться, без пестроты деталей Даня теряет обычную сосредоточенность, чувствует себя так нелепо растерянным и возбужденным школьником, что увидел откровенную фотографию в телефоне одноклассника. Саша — и импрессионистская муза, и подиумная дива, и неприкосновенная девственная античная статуя, и порочная элитная куртизанка одновременно. Есть в нём что-то неуловимо нереальное, что завораживает с одинаковой силой каждый божий день, как и где бы Серый его уже ни касался. С закрытыми глазами найдет каждую родинку на вдоль и поперек изученном теле, но изучить — не значит привыкнуть. Саша завораживает всякий раз по-новому, и от этого как-то по-особенному щемит сердце и тянет внизу живота. — Нравится вид? — улыбается Змеев, отпуская от ткани руки, и забуксовавший взгляд Дани катится по тонкой полоске кожи вниз, как капля по запотевшему бокалу шампанского. Белья на Саше тоже нет. Под пальцами зудит от желания прикоснуться, может быть, проследить тот же путь языком. Но Саша касается первым, несдержанно мнет тонкими и холодными пальцами ткань пиджака — недавно вместе разорились Дане на Westwood. Теперь, когда он ещё ближе, эта шуба — наверняка стильная, но такая нелепая, такая лишняя, — сейчас ощущается рогожей, которой пытались прикрыть мраморную статую. Слишком ослепительную для тех, кто знает ценность искусства и слишком драгоценную для плебеев. Атласная подкладка скользит с такого же атласного плеча, и Даня тут же прижимается к нему губами, голодно и истосковавшись. Чьим любовником был Адонис? Всем этим богам повезло меньше, чем ему сейчас. Шуба скатывается со второго плеча, повисает на согнутых локтях, уже ничего не скрывая. Серый кончиками пальцев ведет вниз, как и желал — адамово яблоко, ключицы, ребра… Хрупкий, как птичка, тонкий, как собственный стон. Серый спотыкается прикосновениями лишь о ставшее тяжелым чужое дыхание, заводит руки за спину и оглаживает выступающие лопатки. Его бы рисовать с натуры, десятками часов, кропотливо, чтоб до мельчайшей детали передать мягкость кожи, блеск волос и томность во взгляде. Но Даня не художник, он театрал. Он это тело умеет только вылюбливать, отдавая себя даже больше, чем обычно на сцене. — Теперь нравится больше, — шепотом в ухо, руками под бедра. Саша выпрямляет руки, и вещь мертвым грузом падает на пол, отыгравшая свою второстепенную роль.