Сердце Поющего леса: Пробуждение

Бастиан прислушивался к лесу с таким видом, словно только что прозвучала тревожная сирена. Ну, с учетом того, какой сильный внутренний зов и тягу я ощутила… Возможно, именно это и произошло. На самом деле мне было до невозможного страшно. Не от того, что внутри горит пожар или странные ощущения наполняют меня вот уже без малого два дня. Нет. От того, что тело и разум принимают это как должное. Что это — правильно. Это тянущее чувство — часть меня. И она, эта очень важная часть, все мои двадцать семь лет где-то пропадала. Если я не схожу с ума… А вероятность бредить почти три дня подряд да еще так ярко я поставила под сомнение сразу, то все это происходит со мной на самом деле. И все это абсолютно не похоже на мою обычную размеренную жизнь в Латоне. Вдруг четко осознала, что вероятность вернуться домой в свою уютную, любимую квартирку с каждым мгновением стремится к нулю. — Есть вопрос, — если я действительно здесь, сейчас, и все, что происходит, — реально… То рассиживать на пеньке и поправлять прическу было последним делом, на которое стоило тратить время. Я здесь уже третий день, а не знаю, что за чертовщина творится у меня внутри, кого боится мой угрюмый, то ли лесник, то ли охотник, и стоит ли мне тоже бояться. Посмотрела на темное лицо Бастиана. Последний вопрос отпал сам собой. Бояться мне явно стоило. — Если глупый — оставь при себе, — он все еще не двинулся с места. Теперь, когда я отчетливо понимала, что есть внешняя угроза, Бастиана я стала опасаться куда меньше. Мысль была странной, почти предательской по отношению к самой себе — ведь этот человек связал меня, таскал через лес и сейчас держит здесь. Но инстинкт шептал: его гнев направлен не на меня, а вовне. А раз так… Раз так, может, у нас появился шанс на какой-то диалог. Или хотя бы на взаимовыгодное перемирие. — Если за мной идут, зачем держишь? Если эта чертова печка внутри меня как маяк ведет всех к твоей халупе, оставил бы меня в лесу — и дело с концом, — спросила, тщетно пытаясь унять внутренний зуд. — Живая или мертвая, ты фонила на весь лес уже когда перешла Завесу, — он поморщился. — С чего решила, что за тобой идут? Фонила! Как бракованный прибор… Я вздохнула. Даже здесь, где-то за непонятной «Завесой», мужчины не принимали женскую наблюдательность всерьез. — Потому что ты уже десять минут стоишь как сторожевая собачка, которая почуяла незнакомца в начале улицы. Я умею складывать два плюс два, — скорчила гримасу в ответ, оглядывая и без того хилую хижину. Если сюда ворвется какой-нибудь местный спецназ, от домушки камня на камне не останется. — Сторожевая… — задумчиво повторил он, словно пробуя слово на вкус. Оно ему явно не понравилось, потому что брови нахмурились, а губы скривились еще больше. Раньше его лицо не выражало почти ничего, кроме отрешенной холодности и легкого удивления. Мол, как такую глупую дурочку вообще земля носит. Теперь же спектр эмоций изменился. Может, не такой уж он и маньяк. Время покажет. — Держи, — после некоторой задумчивости мужчина вложил мне в руку уже знакомый нож. Задержался на нем взглядом, добавил: — Острым концом от себя. И пока я с полным ошеломлением пыталась принять тот факт, что мне вручили холодное оружие и оставили БЕЗ ПРИСМОТРА, он широкими шагами направился к дому. В моей голове боролись два чувства. Дикий, животный восторг от того, что эти страшные руки разжались и отпустили хоть какую-то часть контроля. И леденящий ужас от понимания: если он дал оружие, значит, опасность реальна и близка. И я теперь официально не просто пленница. Я — часть обороны. Меня не спрятали в чулан. Меня поставили у входа. — А мне тут что… Стоять, охранять? — в замешательстве потрогала недавно наточенное лезвие. Остро. Я что, какая-то ниндзя? У нас смена караула? Почему меня бросили с ножом? Странно, но факт. В этот момент я не ощущала себя так, будто мне дали свободу и сняли контроль. А скорее, что меня бросили в одиночестве разбираться с общей, между прочим, проблемой. Я не успела закончить свои размышления, потому что вернулся Бастиан достаточно быстро. Предусмотрительно придерживая мою руку с ножом, вручил небольшой пожелтевший лист бумаги с выцветшим рисунком. Если бы не ситуация, то, возможно, я бы обратила чуть больше внимания на крепкую горячую хватку на моем запястье, но сейчас было не до тактильных ощущений. Спиралевидный рунный символ, местами закручивающийся в восьмерки, чем-то напомнил уроборос. — Вырежи на деревьях по одному. С каждой из четырех сторон от хижины, — кивнул на ближайший ствол. — Я? — дернулась прижать руки к груди от удивления, но Бастиан удержал мой рывок. — Мои оттолкнет. Твои примет, — вот теперь в моей голове начинала потихоньку складываться картинка. То, что лес обладал своим нравом и мнением, я поняла уже давно. Еще когда спотыкалась об каждую корягу в свою первую пробежку по окрестностям, не увенчавшуюся успехом и оставившую мне на память расцарапанные и до сих пор саднящие ноги. Но вот в местной иерархии я однозначно ошиблась. Если раньше я думала, что рык Бастиана заставил волка уйти и сдаться, признать главенство человека, то сейчас я четко вспомнила паузу, сделанную тогда Бастианом, и… наклон головы. Он не показывал свое превосходство. Он отстаивал свою точку зрения перед лесом и поклонился ему. И лес принял поклон. Отступил. Но все же за ним осталось последнее слово. И сейчас я была лесу ближе, чем Бастиан. — Просто накорябать на дереве? — с недоверием повертела лист с рисунком в руке. Мужчина молча кивнул. Ей-богу, у него словно слова платные! Под внимательным, настороженным взглядом я подошла к дереву ближе. Захотелось приложить ладони к стволу, но Бастиан не позволил. — Рисуй. Времени мало. Высунув от усердия кончик языка, я принялась корябать на стволе руну. Благо, нож был наточен недавно и с особой тщательностью. Лезвие скользило по коре легко, оставляя четкие светлые полосы. Но ничего сверхъестественного не происходило. Нацарапанные мной полоски так и оставались просто царапинами и ценности никакой не представляли. Это было очевидно, так как лицо Бастиана, снявшего маску безразличия, очень ясно отражало задумчивое недоумение. Тем не менее, решение корябать спасительный рисунок на четырех деревьях актуальность свою сохранило. — Примет, — упрямо твердил мужчина, встречая мой полный сомнений взгляд. Когда четвертая руна была закончена, я с облегчением выдохнула и отступила на шаг. Ни руна, ни лес не давали ровным счетом никакой реакции на мои каракули. Бастиан взъерошил пятерней волосы. Он явно до последнего надеялся, что нарисованные мной руны сработают. Я все еще боролась с внутренним желанием приложиться к дереву ладонями. А еще лучше — и ушами, чтоб сразу наверняка. Мысль эта посещала мою голову снова и снова, становясь навязчивой. — Дай мне дотронуться до деревьев. Руками. — Это была не просто идея. Это было требование — исходящее не из разума, а из самой глубины того странного тепла в груди. Оно нашептывало: ты можешь больше. И этот шепот был сильнее страха перед болью и перед его гневом. Инстинкт перекрикивал осторожность. — Услышат, — он отрицательно покачал головой. — Они уже услышали! Если и так фоню на всю округу, дай хоть фонить с пользой для дела! — каждая минута промедления казалась мне непростительной. Молчание — знак согласия. Я отдала ему лист с рисунком и приложила ладонь к стволу дерева. Словно электричество, сквозь пальцы по венам растекалась энергия. Лес говорил со мной. Повернулась к Бастиану, понимая, что мои следующие действия не сулят нам абсолютно ничего хорошего, но иного решения не находила. За мгновение до того, как мы встретились глазами, я, не опуская взгляда, с усилием сжала лезвие ножа ладонью, разрезая кожу. Кровь струйкой потекла по пальцам, холодному железу, капала и тут же впитывалась в землю. Словно в замедленной съемке наблюдая, как его глаза загораются злостью от происходящего, я приложила кровоточащую ладонь к последней руне, запечатывая рисунок. С чавкающим звуком руна, напитавшись кровью, втянулась внутрь ствола. За ней последовали и остальные три. Я безвольно опустила ладонь, чувствуя опустошение. Вокруг хижины по периметру светилось едва заметное зеленое защитное поле. — Принял, — устало улыбнулась, вкладывая нож в ладонь замеревшего рядом Бастиана. — Принял, — повторил он эхом, не отрываясь от зеленого мерцания и сам того не замечая, пачкаясь в моей крови, стекающей по лезвию.