Милосердие изначальных тварей

      Первым делом Ричард отправился в таверну. Он снял себе отдельную комнату и заказал много еды и спиртного. Пить он не стал, а только ел — и, Создатель, это была лучшая еда в его жизни! Он поглощал ее жадно, игнорируя приборы. Его руки тряслись — то ли от слабости, то ли от наслаждения. Все, о чем он мог думать в тот момент, — это насыщение, которого он давно не ощущал.       Когда голод был утолен, а на тарелках не осталось ничего, кроме костей от птицы, Ричард развалился на кровати и наконец расслабился.       Вытирая остатки жира со щек рукавом, он смотрел в потолок и думал о том, что должен был сделать.       Его враги должны были умереть… Но как?       Легко было сказать: «Я убью их». А вот сделать это так, чтобы тебя не поймали…       Ричард не хотел, чтобы события прошлого повторились. Изначальные твари благословили его, и время отмоталось вспять, но все остальное он должен был сделать сам.       Ричард посмотрел на свои руки. Жир от птицы блестел на пальцах. Он вытер их о штаны, но липкое ощущение осталось. Как тогда, в Лабиринте, когда его касались Они.       Ричард резко встал. Ему нужно было двигаться. Думать. Что угодно, лишь бы не вспоминать…       Он умел убивать. Ему удалось — пусть и в состоянии аффекта — убить королеву в прошлой жизни и стать свидетелем смерти Альдо и Штанцлера. Знание будущего тоже имело смысл, но только для тех, кто знал, как его использовать.       Ричард же не имел об этом никакого понятия. Все его мысли крутились вокруг одного слова: «убить».       Поняв, что так он ни к чему не придет, он кое-как скатился с кровати и привел свой жалкий вид в порядок.       Прежде чем думать о способе, он решил заняться маскировкой. Одежда дома Окделл или Алва явно не подходила для намеченных им целей. Сходить за покупками? Это будет легко проверить. Оставался только один вариант — кража.       Ричард не считал себя великим вором, да и никогда не претендовал на этот пост, однако даже он знал: если хочешь что-то украсть — лучше делать это без свидетелей.       Поэтому он подошел к двери и прислушался. На этаже было спокойно. Еще бы — солнце стояло еще высоко, а слуги не будут носиться днем по второму этажу, когда полно работы на первом.       Выйдя в коридор, Ричард закрыл свою дверь и начал поочередно проверять другие — вдруг хотя бы одна окажется не заперта. Ближе к концу коридора удача наконец ему улыбнулась: дверь легко поддалась, и в нос ударил запах перегара.       Ричард тихо вошел под аккомпанемент чужого храпа. Что-то глубоко внутри него говорило ему, что в осторожности нет смысла — ходи он хоть на голове, эта свинья даже не шелохнется! Но Ричард только второй раз совершал кражу и в первый раз по собственной инициативе, поэтому был слегка взволнован.       Пошарившись в чужих вещах, Ричард наконец обнаружил длинный плащ, с виду знавший и лучшие дни, и, свернув его, унес в свою комнату.       Только там до него дошло, что он сделал…       В прошлой жизни он бы, вероятно, сгорел от стыда за такой поступок! Но в этой он знал, что ценность вещей, какими бы они ни были, не имеет абсолютно никакого значения.       Ведь там, где все они окажутся после смерти, вещи будут ни к чему.       Разобравшись с первой задачей, Ричард чуть было не налил себе вина, чтобы смочить сухое горло. Вовремя заметив, он отставил кувшин.       Он заказал алкоголь не для того, чтобы пить. А чтобы другие думали, что он пьян.       С убийством Ричард тянуть не собирался. В эту ночь ему предстояло разобраться и с Катари, и с Штанцлером. А убивать стоило на трезвую голову.       И пусть он еще только учился, медленно, но верно Ричард по какой-то причине был уверен в своем успехе. У него не было конкретного плана. Была цель и понимание, что после полуночи Оллария слепнет. Остальное решит случай.       Его холодная, чистая уверенность человека, который наконец-то знает, что делать, должна была пугать его, но вместо этого вселяла спокойствие. И пусть это было странно, Ричард не собирался копаться в этом. Подобная способность мыслить ясно была редким даром! А уж кто ему его преподнес, было уже не важно.

***

      Королева ежилась от холода в тонком плаще. Днем ей передали его письмо, в котором он просил ее о тайной встрече и из-за срочности она не успела как следует подготовится.       Так как она совсем недавно науськивала его на убийство Рокэ Алвы, она, конечно же, согласилась. Для встречи Катарина выбрала глухое место, где их бы точно никто не увидел, — старый монастырь, заброшенный людьми и Создателем.       Единственной примечательной вещью тут был фонтан — каменная чаша с водой, от которой, увы, несло как от ночного горшка. Влажный камень под ногами, из-за которого Катарина чуть не поскользнулась, ничуть не улучшал ей настроение.       Тем не менее она не могла уйти. Если Ричард Окделл передумает или, что хуже, решит покаяться во всем герцогу Алве, то ей придет конец…       В том, что Рокэ пощадит мальчишку, она не сомневалась. В конце концов, Катарина была женщиной, а женщины хорошо знают признаки глубокой привязанности и любви. Именно любви, а не влюбленности, которую легко вырвать из сердца.       Рокэ Алва любил своего оруженосца, в этом не было сомнений. Казалось, что только эти двое не знали об этом. Поэтому она не испытывала никаких угрызений совести за то, что распускала о них слухи. В конце концов, она лгала лишь наполовину и, что самое важное, она помнила свою ложь.       Осмотревшись и так и не найдя Окделла, она выбрала самую чистую скамью и села на нее, сложив руки на коленях.       Когда Ричард пришел, он про себя восхитился ее красотой. Длинные волосы были убраны в сложную прическу, красное платье лежало мягкими складками, а лицо — бледное, нежное, которое когда-то казалось ему совершенным, — было преисполнено скорби.       Увидев его, она улыбнулась.       — Дикон. Я так рада, что вы пришли.       Ее голос, мягкий, чуть печальный, с ноткой заботы, от которой у него когда-то сжималось сердце, теперь не имел над ним абсолютно никакой власти.       Ричард остановился в трех шагах от королевы. Посмотрел на фонтан. На воду в нем. На ее отражение в этой воде.       Потом снова перевел взгляд на нее.       — Я тоже рад вас видеть, Катари, — сказал он, и его губы дрогнули в подобии улыбки.       Он шел сюда без какого-то плана, решив действовать по обстоятельствам. Кто же знал, что дражайшая королева сама выберет место своей смерти?       Вопреки этому его голос звучал ровно и спокойно. Почти ласково. В этот последний миг ее жизни он хотел, чтобы она как следует почувствовала вкус собственного яда.       Катарина похлопала по скамье рядом с собой.       — Присядьте. Нам нужно поговорить.       Ричард покачал головой.       — Я постою. Спасибо.       Она чуть приподняла бровь в легком удивлении, но не стала настаивать. Вместо этого она кивнула и начала говорить.       Она говорила о том, как трудно ей приходилось при дворе. О том, как Рокэ Алва унижал ее, как пользовался своей властью, как смеялся над ней за закрытыми дверями. О том, как она надеялась на Ричарда, своего верного рыцаря, как верила в его благородство, как знала, что он не позволит злу торжествовать. И ведь для этого нужно было сделать самую малость — убить Рокэ Алву.       Все во имя их любви.       И Ричард слушал, кивая в нужные моменты и выражая сочувствие. Он внимательно смотрел на ее губы, которые лгали ему. На ее глаза, в которых, казалось, было невозможно разглядеть раздражение от всей этой ситуации.       Он был верен этой женщине с первого дня их знакомства. Он боготворил ее, отдавая ей все лучшее, что у него было. И чем закончилась его любовь?       Болью в Лабиринте. Бесконечностью, в которой не было ничего, кроме ломающихся костей и голодных тварей, вымещающих на нем свой гнев.       — Дик? — голос Катарины вернул его в реальность. — Вы слушаете?       — Да, — ответил он, уже глядя сквозь нее. — Я слушаю.       Она улыбнулась. Той самой улыбкой, которая свела его с ума в прошлой жизни. Доверчивая. Благодарная. И, как он думал раньше, искренняя.       Ричард уверенно шагнул к ней.       — Позвольте, я кое-что скажу вам, Катари.       Она кивнула, чуть склонив голову. Нежный ангел, готовая принять все его секреты.       Он наклонился ближе, так, чтобы она могла чувствовать его дыхание.       — Я знаю, что вы сделали с Джастином, — прошептал он. — И я знаю, что вы лжете мне.       Она замерла, шумно вдыхая ртом воздух. В ее глазах мелькнули удивление и тревога, однако она быстро справилась с ней, пытаясь снова солгать.       — Что вы…       Но Ричард не дал ей договорить.       Вместо этого он схватил ее за горло — ее тонкая шея помещалась в одной его ладони.       Катарина попыталась вскрикнуть, но он уже перекрыл ей дыхание, поднимая со скамьи. Она пыталась вырваться, царапая его руку, но по сравнению с тем, что Ричарду пришлось пережить, эта боль для него ничего не значила.       Легко дотащив ее до фонтана, он опрокинул ее лицом в воду. Она была легкой, как пушинка.       Когда вода сомкнулась над ее головой, Катарина попыталась дернуться снова, но в этот раз ее руки царапали каменный край фонтана, ломая ногти. Ее каблуки скрежетали по камню, пытаясь найти опору. Вода бурлила, плескалась через край, заливая ему сапоги. Ричард стоял в луже, но продолжал держать ее крепко.       Он смотрел, как пузыри поднимаются со дна. Как ее волосы расплываются в воде темным ореолом. Как платье намокает, темнеет и, кажется, прибавляет ей веса.       Она боролась. Долго и отчаянно. Дольше, чем Ричард от нее ожидал. Но он был терпелив, и вот наконец королева обмякла, а вода успокоилась.       Ричард не вытащил ее сразу — вдруг уловка? Вместо этого он подержал ее еще немного — чтобы никакая сила, никакая магия, никакие боги или твари не смогли вернуть ее обратно.       Когда он убедился, что она все же мертва, он отпустил ее и выпрямился. Его руки дрожали, но не от страха, а от напряжения.       Катарина лежала в фонтане лицом вниз. Вода вокруг ее головы окрасилась в розовый — она разбила губу о камень, когда он толкал ее.       Или, может, это была не губа. Может, она прикусила язык, пытаясь кричать?       Сейчас это было уже неважно.       Ричард постоял еще мгновение, глядя на неподвижное тело в воде. Потом медленно, почти бережно перевернул ее.       Лицо Катарины предстало перед ним — бледное, мокрое, с разбитой губой, из которой все еще сочилась кровь, смешиваясь с водой. Темный росчерк на идеальном лице. Вода стекала с ее волос, с ресниц, с губ, которые больше никому не смогут солгать.       А затем он наклонился и вытащил ее.       Осторожно и медленно, как если бы она была жива и он боялся причинить ей боль. Его руки, только что сжимавшие ее горло мертвой хваткой, теперь поддерживали ее голову, не давая ей запрокинуться. Он прижал ее к себе на мгновение — мокрую, тяжелую, мертвую — и в этом жесте было столько странной, почти неуместной нежности, что любой, кто увидел бы это со стороны, решил бы: безумец оплакивает свою возлюбленную.       Но Ричард не был безумцем. Все, что он делал, — это спасал себя ценой чужой жизни. Так же, как все они когда-то поступили с ним.       Причина его доброты заключалась в его восхищении ее волей. И за это — только за это — он мог подарить ей минуту нежности. Минуту, когда ее тело не просто выбросят как дохлую собаку, а положат бережно, с лицом, полным скорби.       Разве она не заслужила хотя бы этого перед тем, как он отделит ее голову от тела?       В конце концов, она была прекрасна. Даже сейчас она оставалась той самой Талигойской Розой, в которую он когда-то влюбился. Той, ради которой был готов на все.       Ричард опустил ее на мокрый камень у фонтана, тут же доставая обычный кухонный нож. Он одолжил его на кухне таверны, сетуя на то, что ему не подали нарезанный хлеб. Хуже аристократа может быть только капризный аристократ. Тем не менее Ричард хорошо им заплатил, и они принесли ему нож и свежий хлеб. Хлеб он съел, а нож промыл и взял с собой.       Из прошлой жизни он знал, что портить о Катарину клинок Скал было не лучшей идеей.       Ричард легко перерезал мягкие ткани её шеи. Все же бедное детство не прошло зря — в разделке дичи он разбирался не хуже слуг. Но когда дело дошло до позвоночника, ему пришлось повозиться. Он нащупал промежуток между позвонками, вогнал лезвие и принялся пилить. Его руки дрожали от напряжения, но сдаваться он не собирался. Несколько раз нож соскальзывал, и тогда он просто расширял рану, пока наконец лезвие не провалилось глубже и не перерезало последние связки. Голова отделилась с неприятным чавкающим звуком, а из груди Ричарда вырвался звук облегчения.       К его большому сожалению, у него не было топора — тогда процесс пошел бы быстрее. Но в его случае выбирать не приходилось.       Ричард посмотрел на свои руки. Красное на красном.       Он подошел к фонтану, зачерпнул горсть воды и принялся оттирать пальцы и нож. Он так же промыл плащ — ткань впитала влагу, но кровь ушла. Почти. В темноте никто не заметит, а под дождем и вовсе смоется окончательно. Лучше уж вонять ночным горшком, чем мертвечиной.       Промыв голову королевы в той же воде, чтобы избавить ее от лишней крови, он завернул ее в дублет и крепко связал.       Было бы неловко потерять ее после стольких манипуляций. Убедившись, что все держится прочно, Ричард вернул тело обратно в воду, чтобы собаки не могли взять след, а все остальное, он был убежден, за него сделает дождь.       Оллария была местом, где дожди были естественным явлением, и если днем светило солнце, значит, ночью будет ливень.       Собираясь уходить, Ричард только сейчас вспомнил о сопровождающих королевы. И хоть он сомневался в том, что она взяла с собой кого-то, Ричард все же решил проверить.       Накинув на голову капюшон и крепко держа свой узел, он нашел лишь одинокую лошадь, после чего с облегчением вздохнул.       Убивать непричастных людей ему не хотелось. Даже для того, кем он стал, это было уже чересчур. Однако если бы пришлось…       Ричард хмыкнул. Если бы с Катари кто-то был, он бы уже прибежал на помощь. Не услышать, как она цеплялась за жизнь, было невозможно.       Тогда почему она кричала? Пыталась вызвать у него жалость?       Потакая тревожным мыслям, Ричард сделал еще один обход. Так никого и не обнаружив, он направился к своему коню.       Тот стоял далеко от монастыря, так что идти ему предстояло долго.