La vie est belle

День Локи отрабатывает как на автопилоте. Тело знает, что делать: левая рука — подрезать стебель под углом, правая — убрать лишние листья, пальцы — завязать ленту одним резким, отточенным движением. Улыбка включается сама, как вывеска над дверью. — Это к юбилею? Тогда не красные розы, вы что, ещё разведётесь от этого, — лукаво щурится он клиентке. — Давайте что-то более интересное, что бы оживить чувства. Шутка, смех, деньги, чек. Следующий: высокий парень в худи, который не смотрит в глаза. — Девушка серьёзная, да? — спокойно уточняет Локи, перебирая пион за пионом. — Тогда убираем всё «ванильное». Только не говорите ей, что это я Вам предложил. На поверхности — тот же привычный Локи: злой, остроумный, чуть злорадный, местами даже обаятельный. Но внутри всё дрожит, как стекло перед взрывом. Кусочек сцены с утра — Равона, её рука на руке Мобиуса, его губы у её виска — проигрывается в голове по кругу, как заевшая пластинка. А мозг подсовывает разные варианты: в прошлое добавляется смазанный звук её смеха, интонация его голоса — чуть ниже, чем с ним; его взгляд — мягче, спокойнее... Мозг прекрасно понимает, что половину этого он додумывает. И продолжает додумывать. Каждый раз, когда Локи поднимает глаза и видит через арку Мобиуса у стойки, всё тело сжимается. Вот он наливает кофе девушке с жёлтым блокнотом — спокойно, привычно, с той самой старой мягкостью, которую Локи ненавидит. Потому что знает: эта мягкость была до него. Вот Мобиус смеётся над чем-то, что сказал Тор. Вот он просто стоит, вытирая бар, и в какой-то момент опирается ладонями о стойку, чуть склоняясь вперёд — поза, в которой очень легко дотянуться рукой, положить ладонь на его запястье. «Нет, Локи... Не сейчас» Он ловит себя на том, что начинает двигаться через арку — и резко сворачивает обратно к витрине, словно его кто-то дёрнул за поводок. — Ты сегодня какой-то… нервный, — замечает Тор, заглядывая в подсобку. — Ты уже дважды чуть не отрезал себе палец и один раз послал поставщика к чёрту, хотя он просто спросил, нужны ли тебе гвоздики. — Его гвоздики оскорбляют мои букеты, — бурчит Локи, расталкивая коробки. — И перестань за мной ходить, как собака-поводырь. Я не слепой. Тор, как опытный старший брат, не обижается. Он видит мелочи: как Локи чуть сильнее, чем нужно, затягивает ленты; как слишком резко захлопывает холодильник; как один раз мимо вазы пролетают ножницы и с глухим стуком ударяются о стену. — Локи, что стряслось? — спросил Тор Локи, хватая того на бегу за локоть. — У тот баристы спроси и его жены. — выплюнул Локи вырывая локоть. — Малой, — осторожно начинает он. — Это всего лишь его бывшая. Они развелись, помнишь? И, кажется, не вчера. — О, правда? — голос Локи звенит. — Спасибо, что напомнил, а то я, конечно, не в курсе биографии мужчины, с которым сплю. Тор поднимает руки, сдаваясь. — Ладно. Я просто… — Просто иди таскай свои коробки, — отрезает Локи. — Это у тебя получается лучше, чем косить под психотерапевта. Тор вздыхает, но всё равно остаётся поблизости — как сапёр, который знает: поле уже заминировано, вопрос времени. К вечеру улица выдыхает. Дневной шум стихает, остаются редкие машины, пара спешащих прохожих, свет вывесок. La vie est belle закрывается позже остальных на квартале: жизнь у них ещё кипит, пока другие уже выключают свет. К девяти вечера в кофейне остаётся пара последних гостей, которые болтают за чужим вином у барной стойки, допивают свой «американо после театра». Локи уже убрал ведра с улицы, оставил только пару больших ваз у входа. Внутри — полумрак, мягкий свет ламп, запах кофе, роз и усталости. Тор приносит с кухни пустые коробки, ставит в угол. Чует запах грозы, а не кофе. — Я поеду, — вдруг говорит он. — У меня рейс утром, нужно хотя бы пару часов поспать. Это даже не ложь. Утром действительно рейс: нужно везти партию мебели в пригород. Но и это — идеальный предлог: уйти до взрыва. Локи его не удерживает. — Иди, — бросает он, вытирая влажной тряпкой стойку. — И не гробь опять спину. — А ты… — Тор на секунду замолкает, приглядываясь. — Не взрывайся слишком громко. Стекло дорогое. Локи фыркает. — Скажи спасибо, если обойдётся стеклом. Они обмениваются коротким объятием у двери. Тор, уходя, бросает взгляд через плечо — на Мобиуса, который в этот момент закрывает кассу. «Сделайте что-нибудь по-взрослому, пожалуйста, а не как два подростка в драмкружке» Мобиус кивает ему едва заметно. Дверь за Тором захлопывается. Остаётся только улица, тёплый воздух, неон, их двое — и всё, что они за полгода построили... И всё, что сейчас может треснуть. — Ну что, Месье Руан, — голос Локи режет воздух. Он появляется в арке так же бесшумно, как обычно, но в нём нет привычной ленивости. Шёлковая рубашка расстёгнута на одну пуговицу больше, чем нужно. Не как приглашение — как вызов. Глаза блестят, но это не смех. Это тот блеск, который бывает у людей, уставших держать всё внутри. — Весело провёл день? Мобиус закрывает кассу, медленно поворачивается к нему. Он устал. Устал варить кофе, улыбаться, объяснять клиентам, что «да, мы теперь вместе с цветочным», устал делать вид, что в груди не поселился маленький ледяной комок после утреннего взгляда Локи через стекло. — Если ты про Равону… — начинает он. — Я про то, как ты воркуешь со своей бывшей женой у меня под окнами, — холодно перебивает Локи. — И целуешь её. Слово «воркуешь» он произносит так, будто ему на язык попала какая-то грязь. — Она беременна, Локи, — спокойно говорит Мобиус, хотя внутри что-то поднимается — не то обида, не то усталость. — От Лорана. Она пришла сказать, что счастлива, и… — Прекрасно, — ухмыляется Локи. — Так счастлива, что вы почти прижались губами друг к другу над твоей стойкой. Он делает шаг ближе. Ещё один. Теперь между ними всего пара плиток. Локи пахнет днём: срезанными стеблями, зеленью, чем-то острым — ревностью, наверное. Мобиус же провёл ладоньб по лицу. Он не хотел ссоры, он вообще ничего не хотел, он устал и там более не был ни разу готов вступать в конфликт сейчас. — Ты обычно так радуешься за людей, с которыми у тебя был брак и провальный бизнес? — бросает он. Он говорит быстро, не разбирая, куда попадает. Каждое слово — как осколок, который он кидает наугад, лишь бы ранить первым. В голове — один-единственный звук: поцеловал... Где? В висок, в щёку, в губы — мозгу всё равно. Картинка прилипла, и оторвать её он не успел. — Она не чужой мне человек, Локи. — выдыхает Мобиус. — Я был с ей в браке 8 лет. — И это всё никак не заканчивается, да? — Ты ревнуешь? — спрашивает Мобиус. Не насмешливо. Не с торжеством. Усталое «скажи уже правду». — Нет, — ответ вылетает слишком быстро, слишком громко. — Я просто не люблю, когда меня держат за запасной вариант. В Мобиусе что-то щёлкает, громко — как сухая ветка, на которую наступили. Он медленно выпрямляется, облокачиваясь на бар. — Запасной вариант, — повторяет он по слогам, словно пробует это слово на вкус. — Интересная формулировка. Локи поджимает губы, но молчит. — Я подписал договор аренды, — продолжает Мобиус, уже не так спокойно. Голос чуть ниже, хриплее. — На своё имя и на твоё. Влез в кредиты ради того, чтобы у нас была общая стена, а не две отдельные жизни. Переехал ближе к этой дурацкой улице, хотя мог спокойно уехать в любой другой район. Он делает шаг навстречу Локи. — И после всего этого ты говоришь мне «запасной вариант»? Пауза тянется, как жвачка. Локи чувствует, как между рёбер что-то болезненно дрожит. Часть его — та, которая всё-таки умеет честно признаться — хочет сказать: «Да, ревную, да, боюсь, да, мне страшно, что ты однажды поймёшь, что я — не Равона, не твоя правильная жизнь, а просто эпизод, который тебе сейчас нравится» Но другая часть, громче, наученная Лондоном, отцом, университетом, Парижем, шепчет: «Если ты покажешь горло, тебя укусят» Эта часть побеждает. — Ну вот, — ухмыляется он, хотя губы едва слушаются. — Теперь ты ещё и герой. Он откидывает с лица прядь волос, жест нервный, почти злой. — Может, пойдёшь и утешишь свою беременную бывшую? — лениво добивает он. — Она, судя по всему, лучше знает, как с тобой жить... и может ребёнок вообще твой... Фраза падает между ними, как кирпич. Мобиус замолкает. Секунду он просто смотрит на Локи — так внимательно, что тому приходится усилием удерживать взгляд. В этих серых глазах сейчас нет ни мягкости, ни привычной иронии. Там — усталость. И что-то ещё, от чего Локи хочется либо ударить, либо поцеловать. — Не перегибай. — Ещё даже не начал. — Знаешь, — медленно говорит Мобиус. — Забавно. — Что именно? — язвительно интересуется Локи. — То, как ты кричишь «я запасной» в ситуации, где всё это время бегаешь от любого слова, которое хоть как-то напоминает «отношения», — вскидывает брови Мобиус. — Ты боишься назвать, что у нас есть, потому что «в Париже никто ни с кем не встречаетсч по-настоящему». Ты уходишь от ответов, как от налоговой. Он усмехается сухо. — Но стоило увидеть одну сцену с женщиной из моего прошлого — и ты уже ставишь себя в центр трагедии. Локи чувствует, как горло перехватывает. — Прости, — тихо добавляет Мобиус. — Но это не «запасной вариант». Это ты, который заранее ставит табличку «меня всё равно не выберут»... и тут дело не во мне, Локи. Сказать, что это попадает — ничего не сказать. Локи буквально физически чувствует, как фраза прорезает где-то под рёбрами ту самую старую надпись, которую он несёт в себе с подросткового возраста: «Поздно. Лишний. Временный» И именно поэтому он бьёт в ответ — максимально больно. — А что, я не прав? — шипит он. — Ты тут строишь свой второй шанс на жизнь, украсил его цветочками, зелёной краской и мной, как свежей витриной. А потом однажды появляется твоя аккуратная, беременная, правильная Равона, и ты смотришь на неё так, как на меня не смотришь. — Как? — глухо спрашивает Мобиус. — Как на жизнь, — срывается Локи. — А на меня — как на красивую… отсрочку. Он даже не сразу понимает, что сказал это вслух. Тишина. Снаружи проезжает машина, мигает фарой; где-то хлопает чужая дверь, кто-то смеётся, проходя мимо. Здесь — ни звука. — Если я для тебя отсрочка, — медленно говорит Мобиус, — почему ты до сих пор здесь? — Потому что идиот, — огрызается Локи. — Потому что думал, что в этот раз можно… иначе. — Он вскидывает подбородок. — Но ничего, ты успел напомнить, что у тебя всегда есть запасной аэродром, где всё по правилам. — Запасной аэродром, — повторяет Мобиус, словно проверяя, не ослышался. — Ты серьёзно считаешь, что после всего, что было между нами, я готов сорваться обратно к тому, что меня почти уничтожило? — Почти, — поддевает Локи. — Почти — ключевое слово. Это уже не диалог. Это обстрел. Каждое слово — снаряд, каждый взгляд — прицел. Мобиус выдерживает ещё пару секунд. Потом опускает плечи. И вдруг становится очень, очень тихим. — Хорошо, — говорит он. — Раз для тебя так легче — представь, что я действительно такой. Локи моргает, не ожидая этого поворота. — Представь, что я просто мужчина сорока двух лет, который боится остаться один и держит под рукой цветочника в шёлке до поры до времени. Локи чувствует, как его скулы сводит. — Представь, что всё, что я делал — от договора до ремонта — это просто… прихоть. Каждое слово — как скальпель. Не по нему — по Локи. — Тебе станет проще? — мягко спрашивает Мобиус. — Спать, дышать, шутить? Если да, держись за эту версию. Локи делает вдох, выдох — и уже не различает, где злость, а где паника. — Не переворачивай всё, — почти кричит он. — Я не просил тебя спасать меня, не просил подписывать договоры, не просил… Он запинается на «любить». — …вписывать меня в свою жизнь, — заканчивает он. — Я справлялся до тебя. — И будешь справляться после, — спокойно соглашается Мобиус. — Ты чертовски живучий, Локи. Он делает шаг назад, будто признавая поражение в этом раунде. — Но давай так, — говорит он тихо. — Не называй меня трусом, когда сам бежишь первым. Это попадает точнее всех предыдущих ударов. Локи отшатывается. И поэтому бьёт последним, самым грязным. — Живи у себя, — отрезает он. — Я — у себя. Он кивает в сторону арки: одна половина — кофе, другая — цветы. — Мы партнёры, помнишь? Это так удобно. «Партнёры» он произносит с таким ядом, что его почти можно потрогать. Мобиус смотрит на него долго. И впервые за всё время их знакомства в его взгляде появляется то, чего Локи отчаянно боялся: не боль, не злость — пустота. — Как скажешь, — произносит Мобиус. — Месье Одинсон. Локи хмыкает. — Наконец-то ты меня правильно назвал, — бросает он. И разворачивается. Подъезд на пятый этаж — тот самый, ведущий к его маленькому лофту над цветочным, — сейчас кажется бесконечно длинным. Он поднимается по ступенькам слишком быстро, почти бегом, пока сердце колотится где-то в горле. У собственной двери оборачивается — на секунду ему кажется, что Мобиус стоял за ним, что сейчас будет «подожди, давай…». Пусто. Тогда он сам делает то, о чём потом будет жалеть ночами... Хватает ручку двери и захлопывает её так сильно, что звенит стекло на лестничной клетке. — Живи у себя, — выдыхает он уже в тишине квартиры. — Я — у себя. Где-то внизу, в La vie est belle, в это время Мобиус остаётся один в полутёмной кофейне. Он ещё несколько секунд стоит, глядя на пустую арку. Потом медленно опирается спиной о стойку, проводит ладонями по лицу и смеётся — коротко, безрадостно. — Партнёры, — тихо повторяет он. — Твою мать, как удобно... За окном Rue La Fayette светится витринами, будто ничего не случилось. Пахнет кофе, эвкалиптом и чем-то ещё — тонким, почти неуловимым запахом трещины, которая только что пролегла по их общей витрине изнутри.