La vie est belle

Монмартр в такие ночи всегда был похож на чью-то дурную идею, доведённую до конца. Слишком много света, который ничего не освещает, но очень хорошо скрывает. Слишком много людей, которые смеются слишком громко, что бы заполнить хоть этим свою пустоту. Слишком много музыки, которая глушит всё, кроме того, что в тебе орёт. Локи сидит на каменных ступеньках, ведущих к какому-то бару, который он даже не удосужился запомнить по названию. Пластиковый стаканчик дешёвого красного балансирует между пальцами. Сигарета догорает, оставляя на губах вкус пепла с вишней. Ветер пахнет пивом, сладкой вейп-жижей и жареной картошкой. У кого-то над головой рвётся смехом «Ne me quitte pas», кто-то орёт из динамика очередное «Je t’aime» так, словно это угроза. А у него в голове зациклилось одно утро. Светлое пальто. Рука на руке Мобиуса. Его губы у её виска. Равона. Аккуратная, собранная, беременная. Он, идиот, заметил это уже потом — когда Тор, полушёпотом, между делом, бросил: — Она, кстати, в положении... «Конечно, — едко подумал тогда Локи. — Конечно, её жизнь идёт дальше правильно. У меня — поутру кофе, по вечерам потопы и кредиты, а у неё — четвёртый месяц и мужчина, который не боится сказать “мы семья”. Зря я ляпнул Мобиусу, что это может вообще его ребёнок... хотя, ну его к чертям собачьим» А сейчас он прокручивает только один кадр: как Мобиус к ней наклоняется. Он знает, что это был поцелуй в висок. Он слышал, как тот сказал: «Я рад за тебя». Но мозг, уставший от ревности и старых историй, дорисовывает своё: Мобиус, который держит её чуть дольше, чем нужно. Равона, которая знает, как он дышит, когда улыбается. И то самое «мы», где нет его, Локи. «Почему ему можно?» Он затягивается, чувствуя, как дым режет горло, но это хотя бы физическая боль, а не та, которая сидит глубоко, под рёбрами. «Почему ему можно?» Бьётся в голове, как мяч об стену. «Почему он может прижимать свою бывшую — и это его взрослое "она не чужой человек, у нас общая история", а если я хотя бы посмотрю в сторону кого-то другого — это уже предательство? Почему, когда у него на пороге стоит его прошлое с аккуратным животом, это "закрытие гештальта", а если я вдруг захочу проверить, как целуется не он — я сразу делаю "больно"?» Он сам себе отвечает: «Потому что Мобиусу можно быть взрослым. А Локи — в любимом амплуа красивой, но катастрофы, которую нужно терпеть, пока в кофейне не стабилизируется выручка, чувства и травмы» — Ты выглядишь так, будто собираешься послать весь Монмартр к чёрту, — произносит кто-то рядом. Голос низкий, чистый французский без намёка на акцент. Локи моргает, вытаскивая себя из мысли, и поворачивает голову. «Мужчина» Высокий, плечистый, в чёрной кожаной куртке, с шарфом, небрежно намотанным вокруг шеи. Свет от фонаря выхватывает острый профиль, чёткую линию челюсти и ту улыбку, которая обычно говорит: «Я привык брать, когда мне что-то нравится». — Отлично, — отвечает Локи, делая ещё одну затяжку. — Значит, ты по адресу. Я сегодня щедрый. Он говорит легко, как всегда. Как будто в груди не клубок. Мужчина усмехается, опираясь плечом о стену рядом с ним. — Луи, — представляется он, протягивая руку не по-французски официально, а как будто они уже минут двадцать что-то обсуждают. Локи бросает на эту руку быстрый взгляд, словно оценивает товар. Всё в порядке: длинные пальцы, сильные кисти, кольца... не такие изящные, как у него, но дорогие. — Локи, — отвечает он, вкладывая в своё имя чуть больше яда, чем обычно. — Как бог, только хуже. Луи смеётся. — Это я заметил, — кивает он на сигарету. — Что, бог сегодня решил спуститься в людские подземелья? — Бог, — поправляет Локи, — сегодня решил напиться так, чтобы перестать задумываться, кто кого целует в этой дрянной жизни. Он говорит это слишком легко. Если бы рядом был Тор, он бы уже сидел на этих ступеньках, обняв его за плечи, и тихо говорил: «Малой, не начинай». Но Тора нет. Нет кофе, которое Мобиус умеет варить так, чтобы стирать из головы шум. Нет La vie est belle — только Монмартр, где жизнь всегда чуть-чуть на грани перебора. Луи смотрит внимательно, но не слишком глубоко — человека, который привык считывать настроение ровно настолько, насколько ему нужно, чтобы подобрать ключ. — Раз всё так плохо, — говорит он, — давай сделаем вид, что мира за этими ступеньками не существует. Только этот бар, эта улица и… Он слегка поднимает пластиковый стаканчик Локи двумя пальцами. — Это прекрасное пойло, которое ты называешь вином. Локи хмыкает. — Не смей оскорблять моё вино, — щурится он. — Оно единственное сегодня честное. Сказало: «я дешёвое дерьмо» — и оправдывает ожидания. Луи смеётся, садится рядом, чуть ниже на ступеньку. Так, чтобы их плечи почти касались. Музыка из бара льётся над головами, как тёплая вода: что-то между старым роком и поп-хитом, который здесь будут крутить до тех пор, пока он всем не надоест. Люди ходят вверх-вниз, кто-то спотыкается, кто-то смеётся, кто-то ругается. Монмартр никогда не спит и никогда ничего о тебе не помнит. И в этом его главное достоинство. — Так, — Луи чуть наклоняется, приглядываясь к нему. — Рассказывай. — Что? — Локи делает вид, что не понимает. — Историю, из-за которой ты смотришь так, будто тебя одновременно предали, обманули и сказали улыбаться. Локи оценивает его взглядом, сразу щёлкает внутри: «Не мой тип... Прямой, грубый, уверенный в том, что всё можно исправить хорошим сексом и плохим виски» Не его тип — и именно поэтому он безопасен. Не пахнет эвкалиптом. Не знает, как Локи шепчет «ещё» перед тем как впиться ногтями в плечи. Не умеет варить кофе, горечь которого попадает ровно туда, где раньше сидела боль. — Историй у меня много, — лениво отзывается он. — Выбирай жанр: трагедия, фарс, мелодрама... порнография. — Давай микс, — отвечает Луи. — У тебя лицо человека, который может всё сразу. Локи усмехается. — У меня лицо человека, который знает, что если построить жизнь вокруг одной кофейни и одного мужчины, всё равно найдётся беременная бывшая жена, которая зайдёт за эспрессо и скажет «я рада за тебя», — бросает он. — И ты внезапно понимаешь, что твои шёлковые простыни в этой картине — просто фон. Он не планировал говорить так прямо. Вино и Монмартр делают своё дело. — Ага, — протягивает Луи. — Значит, всё как всегда: он говорит «это не то, что ты думаешь», а ты всё равно думаешь. — Он даже не сказал, что «не то», — криво усмехается Локи. — Он сказал: «она не чужой человек». Он повторяет это с такой точной интонацией Мобиуса, что у него самого внутри всё схлопывается. «Не чужой человек... А я кто? Цветочник при кофейне. Чёрный кот, который ходит через арку пока его терпят» — И ты ревнуешь, — спокойно констатирует Луи. — Я? — Локи вскидывает брови. — Я просто не люблю, когда меня держат для красоты, пока настоящие чувства происходят в другом месте. Он делает глоток вина. Оно отвратительно, но греет. — Так уйди, — пожимает плечами Луи. — Если всё так плохо, убирайся из этой истории. Париж большой, мужчин... ещё больше. «Так легко звучит "уйди"... Как будто можно просто взять и свернуть "La vie est belle" в рулон, вытащить из стены их общую арку, выбросить все ночи, кофе, лилии, потоп и "скажи свою нормандскую фразу"... Как будто можно просто перестать слышать, как утром Мобиус скребёт ложечкой по чашке» — Париж большой, — соглашается Локи. — Только у меня в нём одна улица, на которой пахнет цветами и кофе одновременно. Луи смотрит на него чуть внимательнее. — Ты влюблён, — спокойно говорит он. Локи улыбается — так, как улыбаются перед тем, как сломать себе что-то. — Я — устал, — поправляет он. — И слегка пьяный. Это всё. Он закидывает голову, смотрит на небо, где вместо звёзд — расфокусированные огни города. «Почему ему можно? Почему Мобиусу можно «по дружбе» обнимать беременную Равону, не объясняя мне ничего, кроме страдальческого «это сложная история»... А мне нельзя… ошибиться? Нельзя с кем-то поиграть, пофлиртовать, проверить, что я всё ещё могу быть желанным, а не только любимцем на этой одной улице? Если я делаю шаг вправо, это сразу "предательство", "ты делаешь мне больно", "как ты мог?" А если Мобиус стоит в своей кофейне с прошлым, которое вдруг стало живым и плодящимся — это "жизнь сложна", "люди имеют право на свою историю"» — Почему ему можно, а мне нет? — вдруг вслух произносит он, сам не замечая. Луи наклоняет голову. — Кому можно? — Мужчине, который варит лучший кофе на Rue La Fayette, — честно отвечает Локи, глядя прямо перед собой. — Мобиусу. Имя вырывается, как признание. Луи молчит пару секунд. — Тогда, возможно, — медленно произносит он, — ты не с тем человеком обсуждаешь правила. Локи криво ухмыляется. — Я с ним уже виделся, — отрезает он. — Мы… партнёры. Он выплёвывает слово с таким презрением, будто это диагноз. Луи фыркает. — Партнёры, — повторяет он. — Замечательная формула для взрослых людей, которые боятся произнести «мы вместе». Локи вспоминает, как сам бросил это Мобиусу в лицо. «Мы партнёры — это так удобно... Так удобно — пока не больно» — Я не боюсь, — упрямо говорит он. — Конечно, — соглашается Луи. — Ты же сидишь на Монмартре, пьёшь вино из пластика и пытаешься целоваться с первым попавшимся, лишь бы не думать о том, как он поцеловал другую. Это не страх, это… Он ищет слово. — Самосаботаж, — подсказывает Локи, иронично поднимая бровь. — Я в нём профессионал. Они оба смеются. Смех выходит чуть надломленным, но кто здесь будет разбираться? Музыка меняется, из бара доносится бас, кто-то начинает танцевать прямо на тротуаре. Чья-то рука случайно задевает плечо Локи, кто-то проливает немного пива на его ботинок, кто-то кричит «pardon!» — и это всё вместе создаёт ощущение, что мир живёт отдельно от его драмы... И от этого становится ещё хуже. — Хочешь, я отвезу тебя домой? — вдруг предлагает Луи. — Ты сейчас в таком состоянии, что можешь либо кого-нибудь укусить, либо уснуть на этих ступеньках. — Я кусаю только по согласию, — говорит Локи, выдыхая дым. — И сплю только там, где красивый вид из окна. Луи чуть сдвигается ближе. Его рука легко, почти лениво ложится Локи на талию, притягивая чуть-чуть. Движение обкатанное, уверенное — человек знает, что делает. Локи не отталкивает. Когда Луи наклоняется к нему и целует — это получается резко. Не как у Мобиуса, который всегда оставлял ему секунду, чтобы отрефлексировать, вдохнуть, решить, хочет ли он. Здесь решения нет. Язык вина, табака и чужого рта. Это не его вкус. Не его мягкость, не его привычный профиль... И именно поэтому Локи отвечает. Потому что на секунду, пока этот поцелуй длится, мозг замолкает. Ни Равоны, ни живота, ни «она не чужой человек». Ни арендных договоров, ни страховок, ни потопов. Только ночь, Монмартр и чей-то жаркий выдох у губ. Когда они отстраняются, Локи чуть задыхается. — Ты явно не из тех, кто хочет просто поговорить, — хрипло говорит он, прищурившись. — Я из тех, кто любит, когда с ним честны, — отвечает Луи. — Ты сейчас хочешь забыться. Я сейчас хочу тебя. Он произносит это спокойно, без игры. — Никаких «я спасу твоё сердце», — продолжает он. — Просто ночь. Без обещаний. Локи почти физически чувствует, как при воспоминании фразы у него внутри что-то дёргается: «La vie est belle» Его фраза. Его слабое место. Тот шёпот, с которым он засыпал у Мобиуса на груди, а утром делал вид, что не помнит. — Без La vie est belle, — говорит он, вытирая большим пальцем угол собственного рта, где осталось вино и чужой вкус. — Только ночь. Только Монмартр. Только то, что мы оба завтра можем назвать ошибкой. — Согласен, — усмехается Адриан. — Обожаю заранее согласованные ошибки. Он выпрямляется, кладёт ладонь Локи на колено — чуть жёстко, чуть собственнически. Локи вскидывает взгляд, ищет внутри себя тормоза. Там пусто. Там только одна мысль: «Если ему можно… почему мне — нет? Почему Мобиус может стоять с женщиной, с которой делил жизнь, и говорить ей низким, мягким голосом, и это будет "сложно, но мы взрослые люди", а если я отдам часть себя кому-то другому — даже на одну жалкую ночь — это уже клеймо?» Он вспоминает, как Мобиус смотрел на него тогда, в кофейне: устало, но всё равно больно. Вспоминает фразу: «Не называй меня трусом, когда сам бежишь первым» «Ладно... Если я уже всё равно записан в бегущие, почему бы хотя бы не бежать красиво?» Локи тушит сигарету о камень, поднимается на ноги. Сделав это резко, почти демонстративно — так, как будто ставит точку в каком-то внутреннем споре. — У меня ближе, — говорит он, отбрасывая стакан в урну. — Пойдём. Луи тоже встаёт, выпрямляясь во весь рост. На секунду они просто стоят напротив друг друга в свете фонаря. Локи — в чёрной рубашке, расстёгнутой чуть глубже, чем прилично. Волосы немного растрёпаны, глаза блестят вином и упрямством. Лут — в кожаной куртке, в образе ночного хищника, который не привык слышать «нет». — Уверен? — всё-таки спрашивает он, не как герой ромкома, а как человек, которого жизнь научила: потом не хочется слушать обвинения. Локи усмехается, наклоняется и сам прикусывает его нижнюю губу коротко, почти хищно. — Я никогда не уверена, — шепчет он, специально глагол ставя в женском роде, как маску Кабаре. — Но я всегда делаю вид. Он разворачивается, не дожидаясь ответа, и идёт вверх по улице. Монмартр под ногами слегка покачивается — то ли от вина, то ли от того, что он слишком быстро встал. Луи догоняет через пару шагов, его ладонь ложится на поясницу Локи, направляя через толпу. Они пробираются сквозь людей, шум, свет. — Ты далеко живёшь? — кричит Луи в ухо, перекрывая музыку. — Достаточно близко, чтобы передумать, — кричит в ответ Локи. — И достаточно далеко, чтобы, если я не передумаю, это заняло хотя бы десять минут. Луи смеётся. — Десять минут — это достойная дистанция между решением и глупостью, — отмечает он. — Я способен на глупость и быстрее, — бросает Локи. — Но сегодня можно дать себе фору. Они сворачивают в более тихий переулок. Музыка глохнет, остаётся только отдалённый гул Монмартра и их шаги по брусчатке. На секунду Локи замедляет ход. В голове всплывает чужой голос: «— Скажи ещё раз свою нормандскую фразу. — La vie est belle» Он почти видит, как Мобиус стоит у стойки, протирая бар, и поднимает на него глаза. И тут же выталкивает этот образ. Сжимает зубы. Луи незаметно теснит его к стене узкого прохода, наклоняется, снова целует. Уже глубже, уверенней. На секунду Локи поддаётся, плечами ударяется о холодный камень, чувствует, как сердце в грудине стучит слишком быстро. «Не его руки. Не его вкус. Не его запах» — Пойдём, — выдыхает он, отталкиваясь от стены. — Пока я не передумал. «Пока я ещё могу сделать что-то, что будет принадлежать только мне»... Не договаривает он. Они выходят из переулка, ловят такси. Локи называет Rue La Fayette, и у него на секунду перехватывает горло от осознания, куда он везёт этого человека. В тот мир, который он строил не для ошибок, а для жизни. Машина трогается. Монмартр остаётся позади, как декорация к чужому фильму. За стеклом проплывают огни ночного Парижа, а у него внутри, под стуком колёс, всё так же гремит один и тот же вопрос: «Почему ему можно, а мне — нет?» И Локи выбирает не отвечать... По крайней мере, не сегодня ночью.