La vie est belle

Наверху, на пятом этаже, всё очень быстро стало неправильным. Дверь поддалась с первого толчка — Локи, смеясь, ударился лопатками о стену коридора, а Луи почти навалился сверху, сжимая его за талию. Они так и ввалились — комом, без паузы, без света. Код домофона, лестница, ещё одна дверь, щёлчок замка — всё это осталось внизу, как куски чужой жизни. Здесь, за порогом, был только тёмный коридор, запах его же квартиры — влажной земли из горшков, эвкалипта, дешёвого вина, которое они допили по дороге, и табака, въевшегося в шторы. Одежда начала исчезать почти сразу. Чужие пальцы на пуговицах его рубашки — слишком быстрые, как будто кто-то перемотал плёнку. Шёлк скользнул по плечам и упал на пол, рядом с кожаной курткой Луи. Кроссовки, ремень, ключи, которые Локи выронил из пальцев и не услышал, как они ударились о плитку. Луи целовал так, как делают те, кто привык брать без подготовительной беседы: глубоко, влажно, с лёгким хищным нажимом. Его рука держала Локи за затылок — не нежно, а фиксируя, чтобы он не отстранился. Локи отвечал. Механически, почти упрямо. Язык, зубы, лёгкий прикус нижней губы — всё это ещё можно было сыграть на автомате, тело помнило, как это делается в сценариях «всё равно никому не важно как я сегодня себя чувствую». Он сам подтянул Луи ближе, пропуская его глубже в квартиру, спиной нащупывая путь к спальне. Стена, ещё одна, дверной косяк. Они натолкнулись на полку, с неё слетела какая-то коробка с ленточками, разлетевшись по полу, но Локи только хмыкнул, не прерывая поцелуй. В спальне было полумрачно. Город светил в окно мутным прямоугольником — отсветы неона, фар, вывесок. Шёлковые простыни, смятые после прошлых ночей, блестели в этом свете, как разлившаяся тёмная вода. Они рухнули на кровать. Луи сверху, тяжёлый, горячий, с запахом табака и дешёвого парфюма, который не пытался быть изысканным — просто кричал: «я мужик, я здесь был». Локи тихо выдохнул, отпуская голову назад. Губы Луи спустились ниже — по шее, туда, где разливается жар от любого прикосновения. Поцелуй там был уже не поцелуем, а настоящим укусом. Грубым, резким, с... засосом. — Чёрт… — сорвалось у Локи, он резко вдохнул, выгнувшись и отстраняясь как было врзможно. Скорее от неожиданности, чем от удовольствия — тело ещё не успело понять, что происходит, а кожа уже вспыхнула болезненным теплом. — Нравится, да? — хрипло выдохнул Луи, оставляя след, от которого кожа будто выжигалась. — Ты прямо создан для этого. Рука сжала его бедро. Вторая — талию. Дыхание стало тяжелее — но не от желания, а от того, что воздух вдруг стал слишком густым. Абсолютно понятная развилка: ещё пара секунд — и всё, дальше уже нельзя будет сказать: «не считается». Локи уставился в потолок. Пятно света там дрожало, словно кто-то снаружи двигал прожектор. В этом дрожании было что-то очень знакомое — как вибрация кофемашины утром, когда поток эспрессо заливает чашку, или как пульс в горле, когда слышишь: «— Скажи ещё раз свою фразу. — La vie est belle» Голос Мобиуса всплыл так ясно, будто звучал у самого уха: «Mon chéri. Мой котёнок» Шепот, который всегда был чуть заранее, чем действие. Тёплые пальцы на его затылке — не фиксирующие, а поддерживающие. Даже когда Мобиус был грубее, даже когда целовал жадно, когда хватал так, что на коже оставались синяки, — за всем этим всегда стояло молчаливое: «можно?». Взгляд, короткий, проверяющий. У Луи не было «можно». У Луи было «я уже здесь, значит, имею право». Локи поднял на него глаза. Увидел сверху чужое лицо — красивое по-своему, резкие скулы, уверенный прищур. Тень от ресниц падала на щеки, рот был приоткрыт. Он выглядел именно так, как должен выглядеть мужчина, который хочет секса и привык его получать. И вдруг стало… мерзко... от себя... от понимания, для чего он его сюда привёл. Это не про «мне хорошо с тобой». Это про «смотри, как легко меня можно забрать». Про то, чтобы больно сделать не себе, а тому, кто, возможно, даже не видит сейчас ни его окна, ни эту сцену. «Почему ему можно, а мне нет?» Стучало в голове ещё пару часов назад на Монмартре. Сейчас вопрос перекувырнулся: «А что, если я для него никогда не был просто "ещё одним человеком"?» Горло пересохло. По коже пробежал холод — несмотря на тепло чужого тела. Луи потянулся к ремню. — Давай… — его голос был низким, немного хриплым. — Не тормози, ты же сам позвал. И в этот момент внутри что-то резко, отчётливо переключилось. Как тумблер. Как выключатель в зале после закрытия. Локи вдохнул, чувствуя, как к нему возвращается собственное тело — не как предмет декора, не как картинка для чужого удовольствия, а как нечто, что принадлежит ему и только ему. — Нет, — сказал он. Сначала тихо. Луи не услышал. Его рот снова спустился к шее, пальцы забрались под резинку белья, скользнули по коже так, будто карта уже утверждена, маршрут согласован, и никто не собирается спрашивать дорогу. Локи сжал зубы. — Стоп. — Голос сорвался, хриплый, но твёрдый. — Я сказал, нет! Секунда... Та самая, когда мир решает, услышать или нет. Луи замер. Потом отпрянул чуть назад, опираясь руками по обе стороны от Локи, и рассмеялся — сухо, нервно. — Ты же шутишь сейчас? — он прищурился. — Это игра такая в недотрогу, да? Локи сел, оттолкнув его за грудь. Силы ушли куда-то в ноги, голова кружилась, тело дрожало — от вина, от адреналина, от стыда. Но глаза были ясными. — Нет, это не игра. — Он поймал его взгляд. — Мне не нравится. Совсем. Я не хочу. Слова дались ему тяжелее, чем в любой другой раз, когда он говорил «нет» кому-то. Потому что сейчас отказ был не только Луи — он в первую очередь говорил «нет» себе. Тому, кто привёл его сюда со злости, из принципа «раз уж всё равно всё ломается, давай ломать до конца». Лицо Луи изменилось. Улыбка сползла, на смену ей пришло раздражение. — Ты тащишь меня через полгорода, льёшь мне в уши свои «ненавижу весь этот чёртов город», приглашаешь к себе, раздеваешься... и теперь «нет»? В голосе послышался знакомый оттенок — тот, после которого многие люди сдаются: проще согласиться, чем объяснять, что ты имеешь право передумать. Но сегодня Локи почему-то не хотел быть тем человеком. — Да, — упрямо сказал он. Пауза. — Поехавшие артисты, — процедил Луи. Он поднялся, начал собирать свои вещи: футболку, куртку, телефон. Делал это резко, шумно, подчёркивая каждым движением своё возмущение. — Знаешь что, — напоследок бросил он, уже стоя у двери спальни. — Разберись сначала, кого ты на самом деле хочешь наказать. Себя или того бедолагу из кофейни. Дверь он хлопнул так, что в стене дрогнула рама. Через секунду послышался ещё один хлопок — входной. И тишина. Локи остался сидеть на кровати. Голый, с перекрученными простынями под бёдрами, с засосом, горящим на шее, как клеймо. Глаза смотрели на закрытую дверь спальни, но видели не её. Видели витрину La vie est belle. Зелёные стены. Картонные стаканчики с их логотипом. Мобиуса за баром — сосредоточенного, усталого, с тем самым прищуром, когда он слушает клиента всерьёз, даже если тот несёт чушь. И — то, как он сегодня стоял у стойки с Равоной, кладя ей руку на предплечье. И как наклонился к её виску. Картины наложились друг на друга, как сломанное стекло в витрине: еле заметный живот под пальто, его губы у её виска, чужая рука у себя на талии, засос на собственной шее. — Браво, — выдохнул он в пустоту. Голос прозвучал хрипло, сорванно. — Просто аплодисменты, Локи. Он лёг, не укрываясь. Подушка пахла кофе и Мобиусом. Он сразу ненавидяще притянул её ближе — и в тот же момент захотел швырнуть в стену. Изнутри поднялась волна тошноты — не физической, а той, которая поднимается, когда понимаешь: ты сделал всё, чтобы выглядеть именно так, как будто ты ему изменил. Нет никакого «ну мы же не договорились», «мы же свободны», «ничего не обозначали». Снизу это выглядит ровно так: он целуется с кем-то ещё у собственного подъезда, заводит этого кого-то наверх, закрывает дверь. Мобиус видит ровно это. Никаких сносок, никаких подпунктов, никаких «но на самом деле... ». Глаза защипало. Он сдавил веки ладонью, но слёзы всё равно протиснулись — упрямые, горячие, обжигающие. Не от обиды на Мобиуса. От отвращения к себе. К тому, как легко он позволил собственному эго управлять телом. К тому, что пытался отомстить человеку, который… да, по-своему виноват, но который никогда не изменял, который никогда не брал его так — без вопроса, без взгляда, без их идиотских диалогов, без шуток про «чёрного кота». «Я же сам боялся быть запасным вариантом, идиот... И сделал всё, чтобы им стать в его глазах» Холодно проговорил внутренний голос. Он свернулся клубком, поджав колени к груди, прижал подушку к лицу — так, будто мог спрятаться в ней от света города. Дыхание сбилось. Где-то там, глубоко, прорезался тихий, почти детский всхлип. Потом ещё один. Он ненавидел плакать. Особенно из-за людей. И из-за тех, кого любил — потому что это означало признавать вслух: «да, мне важно», «да, мне больно», «да, я над этим не стою». Сегодня он уже не держал лицо. Слёзы текли по вискам на простыню, в горле стоял ком, плечи мелко дрожали. Пару раз его сводило так, будто вот-вот вывернет — но рвоты не было, только сухие судорожные вдохи. В какой-то момент он устал даже от этого. Слёзы закончились так же внезапно, как начались. Осталась пустота. Не светлая — не та, о которой пишут всякие коучи. Густая, чёрная, как затянутое облаками небо над Парижем осенью. «Он видел?» Мысль пришла тихо, почти беззвучно. «Снизу, из-за стойки, из витрины? Конечно, мог и не видеть... Мог быть в подсобке, мог смотреть в отчёты, мог отвлечься» Но Локи знал этот его вечёрний ритуал — стулья на столы, взгляд в окно, маленькая пауза, когда он замечает, как меняется улица. Шанс, что он не поднял глаза именно в тот момент, когда Локи повис на шее другого мужчины, был ничтожно мал. Когда часы на телефоне показывали уже ближе к четырём утра, когда слёзы давно высохли, а засос на шее горел тупой, ноющей болью, Локи перевернулся на спину и уставился в потолок. Свет фонаря из окна рисовал на бетоне расплывчатое пятно. — Утром, — хрипло сказал он вслух. — Утром я пойду и скажу. Не «объяснюсь», не «оправдаюсь». «Скажу. Всё... Про Монмартр. Про «почему мне нельзя?». Про то, как привёл чужого мужика наверх. Про то, что остановился! Сам! Не потому, что испугался, а потому что понял: это не про секс, это про то, что ненавидит себя за этот спектакль. Про то, что если Мобиус решит после этого уйти — не будет права его останавливать» Мысль об этом обожгла сильнее, чем засос.ьНо где-то под болью было странное облегчение: «По крайней мере, я не буду врать. Ни ему. Ни себе» Он нащупал рукой тонкую цепочку на шее — ту самую, с маленьким подвесом, которую Мобиус однажды принёс из какого-то старьёвого магазина: — Просто так, потому что увидел и подумал о тебе. Пальцы сжали её. — Mon âme, — прошептал Локи, не понимая, кому это адресует — себе или ему. Париж за окном дышал ровно, равнодушно. Где-то внизу проехало такси. На Rue La Fayette у витрины La vie est belle уже скоро загорится первый утренний свет. А он будет стоять перед барной стойкой...со словами, которые давно следовало сказать.