La vie est belle

Rue La Fayette этим утром казалась нарочно спокойной. Никакого ветра, никакого дождя, только молочно-серый свет, мягко растекающийся по фасадам. Локи спустился по лестнице, каждая ступень отдавала в виски сухим глухим стуком — не от похмелья, от бессонной ночи. Шарф он наматывал, глядя в зеркало, с таким вниманием, будто собирался на похороны. Плотный, тёмный, аккуратно закрывающий шею. Засос не просто болел — зудел. Кожа вокруг казалась чужой. — Сволочь... Он минуту стоял перед дверью квартиры, держа руку на ручке. «Сейчас вниз, в кофейню. Не к себе, а к нему. Сказать... Пока не струсил» Воздух на лестнице был прохладным, пах старой штукатуркой и утренними сигаретами кого-то из соседей. Кофейня встретила его привычным звоном колокольчика над дверью — громким сегодня, почти издевательским. «Rien de plus» просыпался. Мягкий гул запускающейся машины, шипение пара, звук воды в раковине. Мобиус стоял за стойкой, в выцветшей рубашке, с закатаными рукавами. Собранный, серьёзный. Это было то лицо, которое Локи видел в самые первые недели после переезда из Руана: спокойствие, натянутое поверх усталости, как ровный слой глазури на треснувшем торте... что бы никто не узнал. Он не обернулся сразу. — Доброе утро, — голос у Локи сорвался на первом слоге, вышел чуть хриплее, чем он рассчитывал. Он подошёл к стойке и опёрся о неё ладонями, будто иначе ноги подломятся. — Доброе утро, — так же спокойно отозвался Мобиус. Даже не поднял глаз. — Что будешь? «Что будешь? Я что, клиент тебе?» Как будто прошлых ночей, запаха Мобиуса на его подушке, их смеха в полупустой кофейне не было. Гораздо хуже, чем если бы он сразу сказал: «Убирайся». Локи попытался улыбнуться. Губы не слушались. — То же, что всегда, — он попытался набросить на голос свою обычную ленивую интонацию, но она прозвучала до ужаса фальшиво. — И… может, ещё взять с собой одного упрямого француза, поговорить с ним по дороге? Это было их... Шутки, от которых он бы в любой другой день ответил шуткой, съязвил... Но сегодня фраза повисла в воздухе, как влажный шарф на батарее. Мобиус молча повернулся к машине. Движения — отточенные, автоматические. Он набивал порцию, трамбовал, запускал пролив, наливал молоко в питчер. Раньше в этих движениях была тонкая, почти неуловимая нежность. Маленькие жесты: он мог поправить Локи ворот, коснуться запястья, задержать на секунду взгляд, пока кофе набирал крему. Сейчас — ничего. Только работа. Локи разглядывал его руки. Те самые, которыми он держал его за бёдра, когда тянул ближе к себе. Те же пальцы, которые однажды проводили по его шее так осторожно, как будто там была кнопка самоуничтожения. Сейчас эти пальцы касались только металла, керамики и вытирали случайную каплю со стойки. Кофемашина зашипела, наполняя тишину звуком, который раньше был музыкой, а теперь — фоном к разговору, которого Локи боялся больше, чем любого врача или арендодателя. Мобиус поставил чашку перед ним. — Merci, — почти шёпотом. Горячая чашка обжгла пальцы — и это показалось справедливым. Он вдохнул, почувствовал знакомый запах — их смеси, которую они долго подбирали. В этот запах врезалась горечь ночи. «Скажи» Приказал он себе. — Мобиус… — он поднял глаза. — Мы ведь… мы ведь вместе? Это слово повисло между ними, как тонкая проволока. "Вместе" — то, что он так долго избегал произносить. То, с чем шутливо уходил от прямых вопросов друзей. То, от чего отмахивался фразами «в Париже так не бывает». Сейчас оно выскочило само. Мобиус остановился. Поднял взгляд. Тот взгляд, который раньше всегда был тёплым — даже когда он ругался. Сейчас там была... усталость. Холодная, зернистая, как снег. — Мы партнёры, — ровно сказал он. Слово упало между ними тяжёлым камнем. Партнёры по договору аренды. По кредитам. По расписанию поставок. Не по сердцу. Мобиус протянул руку вперёд — не к Локи... к шарфу. Большой палец отогнул край ткани. Движение спокойное, почти бытовое, как будто поправляет воротник. Шарф сдался. Засос выступил, как клякса на чистом листе — густой, тёмно-фиолетовый, на бледной коже, где вчера ещё не было ничего. У Локи от адреналина ночи, от слёз, от внутренней дрожи — всё сжалось в одну точку. Он почувствовал, как кровь отливает от лица. Мир на секунду сузился до большого пальца Мобиуса, лёгшего рядом с этим пятном. — А с кем ты вместе… — Мобиус убрал руку, будто ничего не было, — я, честно, уже не знаю. Голос был без колких интонаций, без поднятых бровей. Просто вымученный факт. Локи вдохнул слишком резко. — Ничего не было, — слова посыпались сразу, как из порванного мешка. — Ничего. Я клянусь, Мобиус. Мы… поцеловались, да. Я был зол, я… увидел тебя с Равоной, я… Он сбился, сглотнул, пальцы сильнее сжали чашку. — Да, я привёл его домой. Это… — он выдохнул, закрыв глаза на секунду. — Это настолько тупо, что мне хочется себя ударить. Я хотел… сделать тебе больно, потому что мне было больно. Я ненавижу, как это звучит. Но… мне стало мерзко. По-настоящему. Я его выгнал. Ничего не было. Я не спал с ним. Я не… Слова путались, ломались. Французские, английские, те, в которых он обычно купался, как рыба в воде, сейчас мешались в один ком. Он выглядел не как уверенный хозяин цветочного, не как «парижанин с идеальным акцентом», а как тот самый мальчишка из Лондона, которого перекинули через границу жизни и сказали: «Привыкай». — Локи… — Мобиус опёрся руками о стойку, чуть наклонившись вперёд. — Что для тебя вообще «измена»? Он произнёс это без язвительности, спокойно... и так больно. — Мобиус... — Когда одежда совсем на полу? — уточнил он всё так же ровно. — Когда уже поздно передумать? Он усмехнулся. Коротко, безрадостно. — Для меня… иногда достаточно увидеть, как человек, которого ты любишь, выходит из такси ночью с другим мужчиной, и висит на нём целуясь...— он чуть качнул головой в сторону окна, словно там всё ещё стояла вчерашняя картинка, — а утром приходит с его отметкой на шее. «... Которого ты любишь... » Локи зацепился за эти слова, как раненый за край лодки. — Пожалуйста, — он подался вперёд, почти врезаясь в стойку животом. Пальцы сорвались с чашки и вцепились в край дерева, костяшки побелели. — Посмотри на меня. Мобиус посмотрел. Без прежней мягкости. Но и без ненависти. В этих глазах жил человек, который много раз собирал свою жизнь по осколкам. И каждый раз, поднимая очередной осколок, находил на нём отпечатки не только своих ошибок, но и тех, кто так безжалостно делал ему больно. — Я знаю, как это выглядит. — Локи говорил быстро, захлёбываясь, — Я знаю, что выгляжу, как последняя сука. Я сто раз бы тоже подумал, что… — он сглотнул. — Но я не изменял тебе, Мобиус! Я… Голос сорвался. Он резко вдохнул, заставляя себя не скатиться в истерику. — Я жалею об этом вечере до тошноты. Понимаешь? До физической. Я… — он потер лоб костяшками пальцев, оставляя белёсые полосы. — Я хотел сделать тебе больно, потому что мне было больно. Это подло, это… детский сад, это всё, что угодно. Но я не спал с ним. Он выдохнул, как после забега. Тишина плотным одеялом легла между ними. Мобиус медленно выпрямился. Взял чистую чашку, будто собирался наливать кому-то ещё. Повернулся к стойке боком. — Понимаешь, в чём проблема? — тихо спросил он. Голос был такой же низкий, немного хриплый по утрам — тот, который Локи любил слушать, лежа у него на груди. — Для меня это не первый раз. Он говорил так, как будто не к нему, а себе. — Партнёр, бизнес, брак… — он повёл плечом. — Каждый раз, когда я думаю, что мы делаем что-то вместе, оказывается, что в момент, когда возникает проблема или мне особенно хреново, другой человек предпочитает кого-то ещё. Он посмотрел на свои руки — те самые, которые Локи только что разглядывал, — и чуть усмехнулся. — Или что-то ещё. Франшизы вместо маленьких кафе. Спокойную жизнь вместо войны за улицу. Мужчину без шлейфа проблем вместо... Он не договорил. «Вместо тебя» Закончил про себя Локи, и во рту стало горько, как от пережжённого эспрессо. — Ты вправе злиться, — выдохнул он. Это «вправе» далось ему так же тяжело, как «мы вместе» минутой раньше. — И вправе уйти. Я просто… не могу не сказать правду. Мобиус кивнул — коротко, чуть заметно. — Я рад, что ты хотя бы не врёшь, — сказал он. — Хотя бы сейчас... надеюсь. Он поставил чашку на решётку, нажал кнопку. Машина загудела, выпуская в воздух густой запах свежего кофе. — Но я не могу просто сделать вид, что это ничего, Локи. — Он говорил негромко, но каждое слово ложилось ровно. — Даже если ты говоришь, что «чуть-чуть не считается». «Чуть-чуть?» Локи инстинктивно хотел возмутиться: «Я же сам остановился, не пошёл дальше... да я выкинул человека из квартиры посреди ночи...» Но язык не повернулся. Потому что где-то глубоко он понимал: измена началась не в спальне... на Монмартре, на первой сигарете, на первом сознательном «пусть будет больно ему». Он опустил глаза в чашку. Кофе остыл. На поверхности собралась тонкая тусклая плёнка. — Что… — он проглотил вопрос, но всё-таки выдавил. — Что ты хочешь? Чтобы я ушёл? Чтобы… Слова застряли в горле, как осколоки. Мобиус долго молчал. Снизу, под витриной, по улице прошёл первый человек с бумажным пакетом багетов. Город продолжал свой утренний ритуал, не оглядываясь на маленькую драму за стеклом. — Я хочу… — Мобиус провёл ладонью по лицу, словно стирал с него лишние выражения. — Я хочу сначала понять, чего хочу я. Не ты. Не Лоран. Не Равона. Не Тор, который приходит и говорит, как тебе тяжело. Я. Понимаешь? Он отвёл взгляд к окну. — Прости, — добавил он после паузы. — Но прямо сейчас я могу назвать нас только партнёрами. «Прямо сейчас» оставляло теоретическую возможность «потом»... Но Локи слышал лишь «только партнёры». И эти слова резанули по сердцу. Он открывал рот, чтобы сказать фразы, которые раньше презирал в чужих устах.: «Я сделаю всё. Я буду ждать. Только не отталкивай меня совсем. Мобиус, пожалуйста» В итоге только выдохнул: — Хорошо. И сам не понял, кому именно это «хорошо». Себе — как приговор. Ему — как признание права чувствовать то, что он чувствует. Он осторожно поднялся со стула. Колени дрогнули. Кофе он так и не допил — только сделал глоток, почувствовав на языке металлический привкус, словно пьёт свою же вину. — Я… буду в цветочном, — сказал он. — Если… если тебе что-то понадобится… Мобиус кивнул, не глядя. Локи дошёл до двери, остановился, положил ладонь на холодную ручку двери. Снаружи Rue La Fayette уже набирала обороты: машины, люди, звон велосипедов. В отражении он увидел двоих: мужчину в шёлковом шарфе и мужчину в выцветшей рубашке. «Мы партнёры» Отозвалось эхом. Он ещё раз вдохнул запах кофе — по-прежнему тот самый, их. И вышел. Дверь мягко звякнула. Мобиус остался один в зелёной коробочке кофейни, с шумом машины и пустыми столами. Он не разбивал ничего, не кричал, не ронял чашки. Просто чуть сильнее, чем нужно, нажал на рычаг, и эспрессо пролился через край. Капля кофе скатилась по белой чашке, оставив тёмную дорожку. Он провёл пальцем по этой полосе и подумал с такой ясной тишиной внутри, что стало страшно: «Я верю, что он остановился... но я не верю, что он думал обо мне, когда та ночь только начиналась» Где-то за стеной глухо задвигались ведра и вазы — «L’ombre et la fleur» тоже просыпался. Город жил. А они… они действительно были пока только партнёрами. И кофе в этот день казался чуть горче, чем обычно — и тем, кто его варил, и тем, кто пил.