La vie est belle

— Нет, я не хочу. — Ну пожалуйста. — Не-ет, Мобиус. — Я там ни разу не был. — Да боже ты мой... Локи оделся красиво, даже вызывающе красиво. Если уж и терпеть реальность, то в хотя бы сводя Мобиус с ума. — Не смотри на меня так, — предупредил он Мобиуса ещё дома, застёгивая запонки. — Я имею право выглядеть, как человек, у которого есть достоинство, даже если мы идём смотреть на дурацких уток и детей. — Я молчу, — ответил Мобиус, хотя угол рта уже предательски дёргался. — Но ты выглядишь так, будто собрался разводиться и отсудить пару миллионов. Локи посмотрел на него в зеркало, как на человека, который говорит глупости, но, к сожалению, иногда смешно. — А ты выглядишь так, будто я тебя туда тащу против твоей воли, — заметил он. — Хотя, напомню, это ты сказал: «Пожалуйста, давай, в этот раз в сад. Это не связанное ни с кофе, ни с поставщиками, ни с кредитами. Это выходной». — Я от своих слов не отказываюсь, — отозвался Мобиус. — Ты просто не понимаешь, что это почти то же самое, что добровольно прийти в зоопарк и цирк одновременно. ...И всё же они пошли. Париж в районе Люксембургского сада до ужаса самодовольный. Фасады там были вычурно красивыми, окна — очень высокими, ставни — противно правильного цвета, как будто люди столетиями жили тут только затем, чтобы однажды туристы сказали: mon dieu, как это по-французски. День был ясный, но не жаркий. Свет, который делает деревья акварельными. И всё равно уже на подходе к саду стало ясно: никаких «спокойных, красивых прогулок» не будет. Потому что у входа уже стояла очередь из людей, которые хотели в парк так, будто туда пускали только избранных. Родители с колясками. Подростки, у которых лица говорили: «Мы пришли сюда фотографироваться для инсты, а не сидеть на траве». Пенсионеры, которые двигались медленно, но так уверенно, словно бароны. И, разумеется, люди с кофе навынос, собаками, детьми, камерами, сумками, пледами и полным отсутствием представления о личном пространстве. Люди. Люди. Люди. — Уже прекрасно, — сухо произнёс Локи, останавливаясь у ворот и снимая очки, что бы посмотреть на это "чудо" без фильтров. — Я уже чувствую, как душой отдыхаю... или сдыхаю. Мобиус посмотрел на него... на этот идеальный профиль, на недовольство, уже лёгшее между бровями, на блеск тёмной ткани под светом — и подумал, что ещё ничего не случилось, а свидание уже удалось. Его личную романтику никто не отменял, потому что в закатном свете Локи всегда был красив, но особенно красив он был в моменты, когда сердился на мир за его обыденность. Они вошли внутрь. И сразу же выяснилось, что главная драма Люксембургского сада — не архитектура, не люди, не дети, а металлические стулья. Стулья были везде: у пруда, под деревьями, у полос солнца, в тени. И, что самое важное, они нигде не стояли "как должны". Потому что каждый таскал их куда хотел. Пара в возрасте спорила о двух стульях, как будто делила наследство. — Здесь был мой! — возмущалась женщина в бежевом плаще, указывая пальцем так, будто вот-вот вызовет адвоката. — Не Ваш, а свободный, — с ледяной вежливостью отвечал мужчина в очках, уже переставляя этот стул к своему. — Я на минуту отошла! — В Люксембургском саду это не имеет юридической силы, мадам. Локи остановился и уставился на них с таким выражением лица, будто увидел редкую уродливую птицу. — Они реально сейчас ссорятся за стул? — тихо спросил он. — Они сейчас убьют друг друга за стул, — поправил Мобиус. Локи фыркнул, но всё ещё смотрел на спорящую пару с каким-то мрачным восхищением. — Это отвратительно, — заключил он. — Ладно... мне нравится. Стулья в итоге они всё-таки нашли. Не потому что им повезло, а потому что Мобиус, не вступая ни с кем в дипломатические переговоры, просто взял два с края аллеи и перетащил их ближе к воде. — Ты это делаешь с лицом человека, который похищает имущество государства. Ты в курсе? — заметил Локи запрокидывая голову, что бы Мобиус поцеловал. — Я пережил аренду в Париже, — спокойно ответил Мобиус и поцеловал губы Локи. — После этого никакие стулья меня не пугают. Они уселись у пруда, где дети пускали кораблики. И да, признаем, что это было красиво: белые паруса, палки, которыми дети подталкивали лодочки, вода, в которой дрожал свет, старые деревья, статуи, золотистые дорожки. И, разумеется, истерики.... Один мальчик лет пяти орал так, будто его кораблик утонул вместе со всей его династией. — Я хотел синий! СИНИЙ! — вопил он, размахивая палкой. — Почему у него зелёный, а у меня красный, я не хочу красный, я его ненавижу! Его мать сидела с таким лицом, будто уже приняла все стадии его горя и теперь просто ждёт финала. Отец пытался спокойно объяснить, что «красный тоже красивый», но мальчик, очевидно, считал, что мир должен сгореть к чёртовой матери. — Мне кажется вот так и начинаются революции, — заметил Мобиус. — Представить только, юный Наполеон, быть может, когда-то таким образом решил свергнуть власть. — Нет, — холодно отозвался Локи, наблюдая за ребёнком. — Так появляются "деятели искусства", которые лепят банан на стену или ложки с вилками пихают в рояль. Они сидели молча ещё несколько минут, слушая, как в одном углу сада кричит ребёнок, в другом кто-то аплодирует собаке, которая принесла палку, а в третьем женщина в шляпе диктует подруге список сыров в телефон. Потом Локи медленно вытянул ногу и тут же скривился. — О, нет. — Что? — Мобиус даже не сразу повернулся. Локи посмотрел на ботинок так, словно тот лично его предал. — Гравий, зараза, — сказал он с почти физической ненавистью. — Ненавижу эти чёртовы дорожки. Это не прогулка, это унижение какое-то. Мобиус не выдержал и засмеялся. С чистым удовольствием, которое появлялось у него редко — когда жизнь была настолько нелепой, что сопротивляться ей уже бессмысленно. — Не смей, — предупредил Локи. — Я ничего. — Ты смеёшься. — Потому что у тебя сейчас лицо, будто сообщили о крахе империи, а не о камешке в ботинке. Локи резко наклонился, попытался вытряхнуть гравий, не снимая обуви... Неудачно. Выпрямился ещё более злой и ещё более красивый в своей досаде. Солнце в этот момент уже сдвинулось ниже. Свет лёг на его скулу, на линию шеи, на пальцы, которыми он раздражённо поправлял шнурки. И Мобиус — совершенно против своей воли — залюбовался так откровенно, что сам это заметил. Локи поднял глаза. — Что? — Ничего, — слишком быстро ответил Мобиус. — Ты опять смотришь. Давай сейчас снова будет что-то сентиментальное. — Это не мой стиль. — Это именно твой стиль, просто ты этого стесняешься. Мобиус улыбнулся краем рта и всё-таки сказал: — В закатном свете ты выглядишь как лучшее решение из всех, что я когда-либо принимал. Локи замер, но потом, конечно, он попытался вывернуться. — Очень жаль, что это лучшее решение сидит с камнем в ботинке и ненавидит половину присутствующих. — Я не сказал, что решение удобное, — спокойно ответил Мобиус. Локи фыркнул. — Если бы мы были в книге, читателям была бы твоя романтика поперёк горла. — И что же читатель тогда хочет? — Спросил Мобиус приблизившись практически вплотную. — Секса. — сказал Локи в губы Мобиусу и смотря то в глаза, то на его губы. — Камешек из ботинка вытянь для начала. — Усмехнулся Моьиус откидываясь на стуле. — Ой да пошёл ты... — бросил Локи и вновь стал издеваться над ботинком. И именно в этот момент мимо них прошла девушка в идеально подобранном бежевом комплекте, с бокалом шампанского в одной руке и прикреплённым к нему микрофоном в другой. Она что-то оживлённо рассказывала в телефон, двигая бровями нарочито и свободной рукой так, будто делает как минимум политическое заявление, а не рилс о «магии парижской slow living». — Нет, — выдохнул Локи, наблюдая. — Нет. Пожалуйста, нет. — И что именно тебя не нравится больше всего? — спросил Мобиус, уже заранее зная, что ответ будет длинным. — То, что у неё на бокале микрофон, — сказал Локи с неподдельной болью. — Микрофон. На бокале. С шампанским. В саду. В воскресенье. Какой этап цивилизации мы сейчас наблюдаем? Возьми этот микровон в руку. Все в курсе, что это микрофон, все. А эти блогеры цепляют его на всё: на пикми палку, на книги, на вилки, на каблуки, на чл... — Локи! — прервал Мобиус. А девушка тем временем остановилась у статуи, чуть повернулась боком к свету и произнесла в камеру: — И вот за это я так люблю living softly in Paris… Локи прикрыл глаза. — Я хочу умереть. Мобиус, я пишу завещание. — Нет, — возразил Мобиус. — Ты хочешь отобрать у неё бокал, выпить шампанское и объяснить, что soft living не выглядит как съёмка контента с аудиодорожкой. — Я хочу, чтобы кто-нибудь случайно столкнул её в пруд с корабликами. Прямо на тот красным кораблик этого мальчишки. Вою будет... Мобиус снова рассмеялся. — Ты ужасный человек. — А ты добрый, да? Просто у тебя обувь уже убита гравием и тебе больше нечего терять. Пока они это обсуждали, по аллее прошла семья: мужчина, женщина в полном покрытии, только глаза видны в узкой прорези, и маленький ребёнок у неё на руках. Мужчина остановился, аккуратно отступил на шаг и начал фотографировать её на фоне света, деревьев и пруда — терпеливо, серьёзно, как будто для него это был не проходной кадр, а что-то действительно важное, даже улыбался. Локи замолчал первым. Мобиус тоже посмотрел. Париж в этом и состоит — в невозможной, иногда странной, иногда почти абсурдной смеси всего на свете: влогов с шампанским, истерящих детей с корабликами, пожилых дуэлей не на жизнь, а на смерть за стулья, и семей, живущих совсем по другим правилам, но всё равно приехавших смотреть на тот же свет над тем же прудом. — Интересно, — тихо сказал Мобиус. — Что именно? — так же тихо отозвался Локи. — Что все сюда приходят за одним и тем же, — он кивнул на воду, на деревья, на свет, — а выглядят при этом так, будто живут в разных мирах. Локи смотрел чуть дольше, и кивнул. — Да. И каждый всё равно хочет, чтобы его сфотографировали красиво. — Даже ты? — Пф... Особенно я, — сухо ответил Локи. — Но я хотя бы не прикручиваю микрофон к бокалу шампанского. Они просидели там ещё долго. Солнце опускалось всё ниже, свет становился мягче, теплее, и всё вокруг — даже гравий, даже дети, даже ужасная девушка с её влогом — становилось чуть менее раздражающим и чуть более… приятным. Локи в какой-то момент всё-таки снял ботинок, вытряхнул камешек и зло посмотрел на дорожку, будто лично победил систему. Мобиус смотрел на него и думал, что в этом свете, среди всего этого человеческого хаоса, нет ничего прекраснее его лица. Не потому что Локи был идеален, а как раз потому, что нет. Потому что он сидел здесь, в идеальной рубашке, с гравием в обуви, злился на блогеров, на детей, на устройство общественного пространства и при этом всё равно был живым настолько, что рядом с ним хотелось остаться. И да, быть может кто-то мечтает о Париже, который в кино или на картинках в пинтересте, но их свидание это: красивый сад, полный раздражающих людей, плохого гравия, детских истерик, чужих миров... и двое на зелёных стульях, один из которых смеётся, а другой сердится так красиво, что этого уже достаточно для любви.