Асфиксия

      Осаму не ожидал, что обычная, почти бытовая попытка повеситься, закончится так плачевно — из петли его выдернули. И мало того, что выдернули, так еще и приложили об стену, крикнули в лицо: — Ты че, ахуел?!       И снова приложили об стену.       И ладно бы рыжая псина просто выдернула его из петли — так нет! Использовав свою тупую способность все разрушать, он ударил по балке, к которой была привязана веревка, и Осаму по голове еще и прилетело тяжеленной деревяшкой.       Во рту растекся металлический привкус, а голова взорвалась болью от затылка к вискам, к тому же, зрение помутнилось, голова закружилась.       Чуя прямо перед лицом, держащий его на вытянутой руке, ничего больше не говорил, только смотрел так зло, как будто пытался его испугать. Глупый-глупый чиби.       — Ты какого хуя, уебан, творишь? — рычит Чуя.       Его рыжий ручной чихуахуа. Сучка та еще.       — В день Святого Валентина, Привёдя дела в порядок, Я повешусь как скотина Без долгов и без оглядок! — пропел Осаму в ответ. Голос сорвался неприятно, захрипел к концу, и Дазай сплюнул кровь в сторонку, будто не замечая, что его прижимают за плечи к стене. — Представляешь, какая тебе бы красивая валентинка была? Мой подвешенный труп…       — Как грушу для битья тебя удобнее живым использовать.       На этом заброшенном складе они иногда встречались, когда оба хотели — это место можно было назвать одним из немногих любимых мест Дазая. Чуя, однажды пришедший сюда вслед за ним, тоже оценил звуко- и ветроизоляцию, большую площадь и удобное расположение — рядом со свалкой неблагополучного района, но со стороны леса. От города сюда слишком далеко, и в то же время здесь не обоснуются ни дети, ни преступники, кроме них — и детей, и преступников, потому что трасса просматривается, а тропинка слишком узкая даже для человека, не то, что для транспорта. Идти же пешком сюда не имеет смысла — детей так далеко не отпустят, преступникам нужно скрытное место, куда можно привести людей, принести товар или трупы, а с таким расположением это просто тяжело.       Вот и остался старый склад в их полном распоряжении, в распоряжении Двойного Чёрного.       Сейчас Осаму этому еще больше рад, чем в самом начале — если Чиби забьёт его насмерть, никто и никогда об этом не узнает.       Не будет больно Мори — он просто расстроится, решив, что Дазай сбежал. Не будет фальшиво сочувствовать и жалеть пушечное мясо, не понимающее его методов. Мелкий Акутагава его еще больше возненавидит, за то что «бросил».       И Чуя никому не скажет — зачем ему проблемы?       — Очень жаль для тебя, что я не мазохист, — ухмыляется Осаму.       — О, нет, ты тот еще мазохист.       На шее Осаму, освобожденной от бинтов, все еще болтается веревка — Чуя хватается за нее правой рукой и резко дергает, придушивая.       О да, он тот еще мазохист.       — Так какое же у нас стоп-слово, о мой садист? — улыбается криво Осаму.       Возбуждение нарастает так сильно, что, кажется, воздух между ними становится плотнее. Осаму чувствует лёгкую боль на шее — Чуя все же боится придушить его больше положенного, потому воздух не перекрывает.       Осаму кажется, что их громкие вздохи закладывают ему уши, хотя на самом деле уши ему закладывает сотрясение мозга.       — Стоп-слова не будет, тебя сегодня похоронят, — рычит Чуя на ухо, дергая несчастные пуговицы на рубашке Дазая. — Все, как ты и хотел!       — Я хотел…       Рубашка слетает со звуком, будто умерла раньше Дазая — решив умереть налегке, Осаму снял и плащ, и жилет, и галстук, к тому же, ботинки, чтобы лучше скользить по стулу, так что Чуе не нужно мучиться с его одеждой.       — …умереть…       Петля все же дергается вверх под рукой Чуи и затягивается сильно, но Осаму любит удушение. Это мгновенно его заводит.       — …бес-хрх-болезненно.       — Пизди больше.       За край брюк спереди цепляется палец в перчатке, и нахрен отрывается пуговица, за ней шов молнии, и эти самые брюки слетают на пол. Осаму не любит насилие над своей одеждой, но после очередного самоубийства у сабмиссива нет права голоса. Есть только право достойно принять наказание.       Конечно, по пониманию Чуи, слово «достойно» — оно прямо обозначает «молча», но у них с Дазаем даже в этом очень разные представления о мире.       Когда петля немного ослабляет давление на шею, он снова открывает рот: — Вау, Чиби разозлился! Это похоже на злость маленькой визгливой собачки…       Его тут же прервали новым ударом под дых.       Закружилась голова, заболело резко и давяще все, что могло, и Дазай, не сдерживаясь, застонал.       Самому себе делать больно — вообще не кайф. Когда кто-то тебя пиздит, и ты понимаешь, что ему вот настолько не все равно, а амплитуда замаха и сила удара пропорционально равна вовлеченности человека в процесс — это кайф.       Штаны падают на пол, ладонь Чуи эстетично приземляется на оголенную задницу и сжимает. О, как же горяч этот парень, кажется, он сейчас загорится…       — Это твой пожар на голове так тебя накаляет, или у тебя температура, Чиби? — удивляется Осаму почти наивно, но на самом деле ехидно.       Бедро дергают вверх так, кожа болезненно натягивается, а Накахара почти рычит. Надо же, какой злой…       — Решил задрать мою ногу так высоко, что без стремянки и сам не дотянешься?       Вводит два пальца сразу, не снимая перчаток, будто не хочет пачкаться.       — Сублимируешь неумение говорить слова ртом через насилие, Чиби?       Осаму стонет снова сквозь зубы, он абсолютно голый и избитый на этом заброшенном складе. В руках Чуи он защищённый и бесценный, потому рыжего так бесит, когда он сам на себя и покушается.       — Ты мой, урод. Усек? — хрипло шипит Чуя ему на ухо, почти касаясь подбородком чужих ключиц. Ему пришлось встать для этого на самые мыски кроссовок, как мило… — Ты не убьёшь себя сам, это сделаю только я и только когда наиграюсь. Попробуешь лишить меня игрушки?..       Чуя знает, как заставить Осаму стонать в голос. Чуя знает, как заставить Осаму эстетически оргазмировать. Чуя слишком хорошо его знает…       — Нет, Чуя…       Вздох рваный, пальцы продвигаются дальше.       — Я больше не… аргх…       Добавляется третий, перчатка натирает нежную кожу. Дергается, но не затягивается петля — Чуя так наклоняет его, наоборот ослабляя узел, чтобы вцепиться ногтями свободной руки в кожу на плече и держать его так, полусогнутым, но прижатым к стене. Большим, свободным пальцем давит на свежий след странгуляционной борозды.       — Больше не буду.       — Умничка, — низко шепчет Чуя на ухо. — Повтори еще раз, чтобы точно запомнить.       У него сексуально сломавшийся голос, даже через перчатку болезненно острые ногти, тяжёлый взгляд потемневших от возбуждения глаз.       — Я никогда не сломаю твою игрушку, Чуя, — шепчет Осаму сквозь боль и сквозь зубы.       Пальцы внутри него касаются простаты, а ладонь на плече отпускает, чтобы тут же перехватить шею, придушивая.       — Запомни это, Дазай. И соблюдай, как заповедь своего Бога.       На этих словах Осаму кончает без рук.