Так идут сквозь пепел

«Кто знает, не есть ли жизнь эта смерть, и не жизнь ли смерть под солнцем?»

— Еврипид.

Поместье Поттеров, август 1943 В гостиной было душно. Годрик стоял у окна. Мать — Эвфемия, сосредоточенно штопала его школьную мантию, сидя в кресле у камина. Палочка в её руках двигалась медленно, стежок за стежком закрывая бреши в их благополучии. Отец, Генри, сидел над письмами из Министерства. Его лицо в свете зачарованной лампы казалось серым, но главное глаза — глаза человека, который всю жизнь стоит в прихожей чужого успеха. — Слизнорт прислал список приглашенных на хэллоуинский бал, — буднично произнёс отец. Его палец замер на одном из пергаментов. Ноготь был подстрижен безупречно. — Там есть Нотт. Старший. Эвфемия на секунду задержала палочку. Над мантией поднялся тонкий сизый дымок. — Я слышала, у них… изменения. — Изменения, — эхом отозвался Генри. — Кантуарский филиал Гринготтса закрыл их счета на прошлой неделе. Имя сына стёрли на гобелене до того, как высохли чернила на приговоре. Глупо. Столько усилий в никуда из-за… неопрятности чувств. «Жив, а стёрт с гобелена — не жизнь ли это смерть под солнцем?» — подумал Годрик. Дед мог бы гордиться: его нудные трагедии не просто уроки латыни. Он стоял, а внутри уже начиналось. Опять. Как вчера ночью, когда он лежал и представлял, как Кас прижимает его коленом, как пахнет его мокрая форма, как смеётся — сладко, близко, прямо в ухо. И теперь это воспоминание разъедало его изнутри. Надо терпеть, не сорваться в истерику прямо здесь, под мерный стук палочки матери. — Это трагедия, — мягко сказала мать, но губы изогнулись в лёгкой усмешке. Она посмотрела на Годрика, щёлкнула пальцами — появился домовой эльф Пинчи. — Подай чай. Ты бледен, милый. Она перевела взгляд на мужа, на щеках появились ямочки. — Но у нас, слава Мерлину, всё иначе. Флимонт так похож на тебя, Генри. А Годрик… В эту минуту он ненавидел Флимонта, который мирно спал наверху. Ненавидел родителей за их слепую надежду поднять род. Эвфемия подошла, запах лаванды ударил в нос. Горячая от чар мантия легла на плечи. Тёплая рука поправила воротничок. — Годрик у нас умница. Гордость. Гордость. Слово легло на язык сухим, мерзким песком. Он с трудом заставлял себя стоять прямо. Капля пота скатилась по шее за воротник. Рука дёрнулась вытереть, но осталась на месте. Генри смотрел. В голове снова замкнуло. Мерещился запах шерсти и дождя. И давление. Невыносимое интимное давление в паху. Как он ненавидел себя за это… Как всё равно хотел ещё. Желательно прямо тут, чтоб если сгорать, то с размахом. — Реддл тоже будет там, — добавил отец, откинувшись на стуле, палец стучал по неразобранной стопке. — Полукровка, но блестящая хватка. Посмотри, как он держит спину, Годрик. Учись жрать тех, кто сильнее. Поймав тяжёлый взгляд отца, Годрик не выдержал и отвернулся. Стук пальца был… назойливым. Годрик механически взял чашку, когда мать отошла к креслу, и отпил с громким «сюп». Поймав сразу два недовольных взгляда, он со стуком поставил чашку на подоконник и отвернулся к окну, скрывая смущение. Во рту было приторно. До спазма в горле, который пришлось сглатывать вместе с этой проклятой сладостью. Сахар. Он терпеть его не мог. Никогда не мог. Но матери проще было не объяснять. Годрик вглядывался в серые безлюдные улочки, в свинцовое небо, выискивая искажение барьеров. Лучше уж к маглам, под обстрелы. Быстрая смерть, а не яд, разлагающий его изнутри. Отец молча помассировал переносицу. Годрик чувствовал направленное внимание на свой профиль, но не повернулся. — Иногда я думаю, что твоя проблема в прекрасном старте. Отвернуться — не выход, это приговор. Всем нам. — Понимаю, отец. Годрик непроизвольно упёрся головой в стекло. Хотелось расхохотаться, а лучше ударить так, чтоб на осколки. Чтоб чистая кровь размазалась по чистому фасаду. А грязная натура наконец сдохла. Он посмотрел на свои руки — длинные пальцы вратаря, привыкшие сжимать древко метлы до хруста. Эти же пальцы вчера вцеплялись в простыню, когда он в сотый раз вспоминал сеть вен и дорожку едва заметных медных волосков на животе, спускающихся вниз, в неизведанную пропасть. — Иди, — бросил Генри. — Тебе завтра рано вставать. Годрик скомканно пожелал родителям доброй ночи. Ноги уже подкашивались. Он повернулся слишком резко, схватился за косяк — пальцы оставили влажные следы на полированном дереве. — Не слишком ли? Он едва тут не рухнул, это же ребенок. — В его возрасте сейчас воюют, а он в квиддич всё играет… Он не дослушал, механически перебирал ногами. Ступни сами несли его вверх по лестнице. Скользнув взглядом по двери брата, по знакомой надписи: «Флимонт Поттер, будущий гений зельеварения, а Год — зануда» — он замер ненадолго. Прикоснулся к неровным бороздкам на дереве. Отдернув руку, сжал её в кулак и зашёл в соседнюю комнату. Стоило двери захлопнуться, как Годрик рванул палочку из кармана брюк. — Муффлиато! — выдохнул он, и комнату накрыло тишиной. В следующую секунду тяжёлая чернильница влетела в стену, пачкая обои. Следом отправилась стопка пергаментов и книга по «Этикету чистокровных магов». Невыносимо. Тумбочка пронзительно скрипнула, пробороздив пол. Выдохнув через сжатые зубы, Годрик рухнул на кровать, оставаясь наедине с вязкими мыслями, полными образов. Он… он действительно болен? Нотт писал ему тайно, что его отведут в Мунго. Больше не писал.Теперь он знает почему. Взгляд метался по стене, плакату, остановился на тумбочке. Он боялся закрыть глаза, но хотел этого. Он пытался не думать. Слушал эту глухую тишину и проваливался. Годрик снова был там. Дождь, совместная товарищеская тренировка с Пуффендуем. Он видит себя со стороны — перед кольцом, на метле. И тут он — Кассандр Белл — врезается в него. Сон с точностью до миллиметра воспроизводил тот день. Свист бладжера. Они срываются с мётел, рефлекторно цепляясь друг за друга. Земля несётся навстречу, сумасшедший, сбивающий с толку кувырок по траве. Годрик опомнился на спине, прижатый к мокрой земле. Кассандр рухнул сверху — тяжёлый, обдающий жаром и запахом мокрой шерсти мантии. Его лоб с размаху впечатался Годрику в челюсть — в глазах потемнело от острой боли. В ту секунду, когда Кас пытался восстановить равновесие, его колено, обтянутое грубой кожей формы, жёстко и плотно вдавилось Поттеру прямо между ног. Годрик не мог подобрать этому названия. Не смел даже в мыслях произнести то, что с ним происходило. Он перестал дышать. Остался один на один с этим животным ощущением. Лежал, боясь дёрнуться, чувствуя, как внутри всё рушится под тяжестью рыжего загонщика. Смотрел в зеленые глаза с золотистыми вкраплениями и считал удары сердца. И тут во сне страх испарился. В этом искажённом пространстве Годрик больше не хотел отодвинуться. Давление колена между ног ощущалось не как угроза, а как единственная правильная вещь в этом чёртовом мире. Кассандр над ним больше не был неловким четверокурсником. Изголодавшееся сознание Годрика само дорисовывало детали, представляя его уже таким, каким он видел его в последний раз, в конце пятого курса. Рыжие кудри прилипали ко лбу, на носу точки фиксации — он знал их число. Сорок семь. Сорок семь осколков будущего — о которые Годрик мечтал изрезаться губами. Языком. Он рядом — тяжёлый, живой, пахнущий дождём и мятой. Дыхание обжигает шею. Годрик подаётся навстречу, впивается ногтями в сеть вен на предплечьях. Ломает в себе Поттера, ломает гордость, ломает всё. Бог. Чуждый. Придавивший его к грязи. «Смотри на меня», — приказывает тишина. И он смотрит. Смотрит. Смотрит. Смотрит. Зелёное не отпускало. Скрипнула половица. Бог не отпускал. Годрик распахнул глаза. В комнате было светло. Утреннее солнце заливало разгромленную комнату. Чемодан стоял у двери — немое напоминание. Реальность возвращалась по капле: накрахмаленные воротнички, письма из Министерства, младший брат, спящий за стеной. Между ног всё ещё тлел тот самый жар из сна. Он сел рывком, достал из тумбочки жёлто-чёрный галстук — тот, что стянул из общей раздевалки. Палочка скользнула в руку, на её кончике слабо тлел алый отблеск Инсендио — готовое сорваться даже невербально. Галстук едва отливал красным в свете палочки. Он смотрел на него, не в силах ни закончить, ни отвести взгляд, не зная, чего хочет больше: придушить Каса этим мелочно сворованным куском ткани или привязать. К себе. Взгляд скользнул выше — на стену. Хамфрис Педдл, загонщик «Пушек», в низком вираже. Широкие плечи, мощные предплечья, лицо в грязи, за спиной — грозовые тучи. Оранжевый цвет формы уже не яркий — тусклый, как запёкшаяся кровь. Края плаката загнуты. Хамфрис вытирает пот тыльной стороной ладони. На секунду его прямой взгляд пересекается с взглядом Годрика. Кажется, что от плаката тянет мокрой шерстью и дождём. «Мы победим», — написано под ним крупными буквами. Пальцы сжали галстук сильнее, палочка дрогнула. За дверью послышалась возня. Годрик взглянул в зеркало — осунувшееся лицо, липкая от пота кожа — и отвернулся. Галстук в руках жёг пальцы. Не выдержав, он поднёс его к лицу. Нос упорно пытался уловить остатки чужого пота, того самого дождя. Да хотя бы вонючих магловских сигарет, которые Годрик ненавидел, но иногда курил вместе с Касом. Дым обжигал горло, он не мог сдержать кашель. Кас смеялся. Смеялся сладко. Годрик судорожно сглотнул скопившуюся слюну. Вторая рука скользнула вниз, пальцы дрожали. Дыхание приобрело рваный ритм в такт движению руки. Звонкий, нетерпеливый голос Флимонта разрушил тишину комнаты. — Годрик! — В дверь громко и бесцеремонно тарабанили. — Ну ты там скоро? Мама сказала, если ты будешь копаться, мы опоздаем на платформу, и я не займу лучшее купе! Живее! Годрик вздрогнул, отдёрнул руку. Второй рукой спрятал галстук в карман — ближе к телу. Маска «старшего брата» рефлекторно нацепилась обратно. — Иду я, не ори, — крикнул он поспешно, подавляя приступ паники. Кровь стучала в ушах, заглушая отдаляющиеся шаги брата. — … К Моргане всё. Рука подхватила чемодан. Он вышел из комнаты, не оглядываясь на разгром.