Так идут сквозь пепел

Понедельник 1943г. Сентябрь. Квиддичное поле, Годрик. После занятий, на квиддичном поле состоялась первая совместная тренировка сезона. — Поттер, кольца! Ты уснул или тебя парализовало? — зычный крик Пиппы Макмиллан разрезал серую дымку, окутавшую поле. Годрик вздрогнул, едва не выпустив рукоять метлы. Влажный холод пробирался под мантию. Он висел в пустоте, где не было ни верха, ни низа — только глухие удары бит о бладжеры, крики игроков и свист мётел где-то на периферии видимости. Тренировка шла уже второй час. Гриффиндор против Пуффендуя. Рыжее пятно возникло из ниоткуда. Кас пронесся справа, закладывая такой крутой вираж, что прутья его метлы едва не задели локоть Годрика. Он преследовал бладжер и наконец мощный удар отправил шар прямо в Пиппу. Движение было резким, сильным. Фигура загонщика жгла сетчатку, воздух встал поперек горла. — Эй, Годди! — Кас подлетел ближе, зависнув в паре футов. Его лицо было влажным. Зелёные глаза потемнели.— Следи за небом, «золотой мальчик»! А то пропустишь самое интересное. Он подмигнул и резко ушел в пике. Годрик не ответил. Он пытался не рухнуть с метлы, вцепившись в рукоятку. Его вело. Ему мерещилась влажная прядь и колено. Ты посреди поля. Приди в себя. Кислород заканчивался в легких. Он ощущал присутствие чужого тела в сантиметре от себя. Тошнота накатывала. «Смотри на меня» — Поттер, квоффл! — заорала Пиппа. Красный кожаный мяч вылетел из тумана прямо ему в лицо. Годрик среагировал на инстинктах, рванулся в сторону, но в это же мгновение снизу, на перехват, вылетела Кассандра Морган. Удар был резким и тяжелым. Они столкнулись плечами. Метлы сцепились, и Годрика швырнуло вперед, прямо на неё. В какой-то момент он увидел её лицо совсем близко — расширенные зрачки, испуг. Она попыталась выровнять метлу, её пальцы вцепились в его предплечье, пытаясь удержать равновесие. Они рухнули на газон вместе. Какой-то запасной пуффов успел подстраховать заклинанием. Трава была скользкой и жесткой. Годрик приземлился на спину, выбив воздух из легких. Кассандра навалилась сверху, её колено больно вдавилось ему в бок. Секунду они просто лежали, пытаясь осознать, что живы. Её короткие волосы щекотали его щеку. Она легкая, от нее пахнет полынью. Ее колено рядом с его ногой. — Годрик... ты как? — прошептала она, приподнимаясь на руках. Её лицо было совсем рядом, в глазах — искренняя забота. — Слезь с меня, — голос Годрика прозвучал жёстко. Он резко оттолкнул её. Кассандра отлетела на траву, нелепо взмахнув руками. Она смотрела на него снизу вверх, и её лицо исказила злость. — Убирайся, Морган, — выплюнул он, поднимаясь и яростно отряхивая грязь с мантии. — С каких пор квофл стал задачей загонщика? Не лезь на чужую территорию. Он не смотрел ей в глаза. Он пытался вернуть контроль над телом, руки тряслись. Годрик поднялся, пошатнувшись. — Но я... — она начала говорить, её голос дрогнул, но Годрик уже отвернулся. — Просто исчезни. Он подхватил метлу и, не дожидаясь окончания игры, зашагал прочь с поля, оставляя её одну посреди серого, равнодушного тумана. В спину впивались недоуменные взгляды. Он не стал заходить в раздевалку, пошел сразу в башню. Уже там снял форму, скидывая в кучу у кровати. Сел за стол. Рука сама потянулась в ящик, вытряхивая попавшиеся пергаменты, лезла глубже, под стопку учебников по нумерологии. Пальцы нащупали знакомый корешок. Альбом. Годрик вытащил его и положил перед собой. Потрепанная кожаная обложка, разбухшая от времени, мятые углы. Никто в башне не знал об этой вещи. Даже Арчи. Даже Бэгман, который лез во все щели. Это было его личное. Его способ... жить с этим. Он открыл на чистой странице. Перо само легло в руку. Он макнул его в чернила и замер. Перед глазами плавали мушки, он начал ставить точки. Рука двигалась циклично — вверх-вниз, вверх-вниз. Точки ложились на бумагу неровным пунктиром, без всякого порядка, просто заполняя пространство. Он не считал их. Он просто ставил, пока кончик пера не начал царапать бумагу. Точки. Точки. Точки. Сорок семь. Или уже сто? Он потерял счет. Годрик отложил перо. Посмотрел на свои пальцы — на подушечке указательного расплылось чернильное пятно. Он машинально макнул палец в чернильницу и провел им по листу, соединяя несколько точек жирной, смазанной линией. Потом еще одну. И еще. Линия изгибалась. Ложилась впадиной. Выступала скулой. Он смотрел на возникающий рисунок и не сразу понял, что именно выходит из-под пальца. Линия челюсти. Слишком мягкая. Слишком женственная. Слишком не та. — Какого хрена, — прошептал Годрик, разглядывая скулу Кассандры Морган, проступившую сквозь хаос точек. Рука дернулась, смазывая рисунок в грязное пятно. Пальцы сами перелистывали, ища закладку. Ища ответ. Он резко захлопнул альбом, но тут же открыл снова — на первой странице. Что со мной происходит? Он остановился. Посмотрел на разворот, который помнил на ощупь. И вдруг, впервые за долгое время, увидел его целиком, как историю, которую сам же и написал. Вот первая страница. Ракушка с Черного озера. Он нашел ее на первом курсе, когда они с Арчи и Бэгманом сбежали с урока. Он тогда приложил ракушку к листу и обвел углем — получилась неровная форма. Внутри — настоящий песок, который он насыпал и приклеил. Песок до сих пор сыпался из сгиба, если провести пальцем. Рядом его старый, детский почерк: «Греет на солнце. Внутри мокро». Дальше — семья. Левая страница: пуговица от отцовского пальто. Тяжелая, металлическая, с гербом. Он пришил ее ниткой. Под ней: «Дышать ровно. Стоять прямо. Не смотреть в глаза». Правая: мятая обертка от шоколадной лягушки, которую оставил Флимонт, когда ввалился к нему ночью, боясь боггарта под кроватью. Подпись: «Пахло молоком и потом. Я не спал до утра. Слушал, как он дышит.» Высохшая корка ссадины с колена, которую он содрал, когда упал с метлы в семь лет. Подпись: «Солёная. Тёплая. Когда лизнул — вкус железа. Больше не болит, а хочется.» Волосок из бороды деда, выдернутый тайком. Приклеен воском. Подпись: «Жёсткий. Пахнет табаком и старостью. Если зажмуриться — кажется, что он ещё жив.» Еще одна страница — друзья. Обгоревшая спичка: Бэгман пытался зажечь фейерверк в спальне и кусочек пластыря Арчи после драки с Малфоем. И подпись: «Пахнет дымом и кровью. Живое». А потом... Пальцы Годрика замерли. Разворот, который он знал лучше всего. Который листал сотни раз, сам того не замечая. Выдавленные точки — сорок семь штук, проткнутые с такой силой, что с обратной стороны бумага стала выпуклой. Жирный, грубый росчерк угля — колено. Высохшие листья мяты, приклеенные в угол — они уже рассыпались в труху, но если провести носом, слабый запах все еще держался. Окурок самокрутки, расплющенный и залитый воском. И по краям — неровные линии, похожие на кардиограмму. Его пульс. Записанный рукой в тот вечер, когда он впервые... Годрик сглотнул. В горле пересохло. Кас. Он долго смотрел на этот разворот. Потом медленно, будто боясь обжечься, перевернул страницу. Чистый лист. Почти чистый. В центре — отпечаток пальца. Он не помнил, когда прижал его к бумаге. Может быть, вчера. Может быть, неделю назад. Вокруг отпечатка — колючие, торчащие штрихи, изображающие короткие волосы. И вложенная между страниц веточка полыни. Сухая, ломкая, но все еще пахнущая — землёй. Рядом — его собственная подпись, выведенная аккуратно: «Пахнет иначе. Держится иначе. Не мята. Полынь. Горько». Кассандра. Годрик перевел взгляд обратно. На разворот с Касом. Потом снова на полынь. Потом на тот лист, где чернильное пятно и смазанная скула, которую он только что нарисовал. Точки на листе с Кассандрой — они были другими. Их было меньше. Они лежали иначе. Или нет? Он прищурился, вглядываясь в оба рисунка. Чьи это точки? Провел пальцем по выдавленным точкам Каса — шероховато, больно, вдавлено в бумагу. Потом по отпечатку пальца разворота с Кассандрой — гладко, тепло, чернильно. Ощущения смешались. Под пальцами пульсировало одно и то же — бумага, следы, сухие растения. Мята и полынь слились в один запах. Скула Каса и скула Кассандры накладывались друг на друга, пока он не переставал различать, где чья. — Я не понимаю, — прошептал он в пустоту спальни. В голове стучало. Он захлопнул альбом. Схватился за голову. Ты не вылечишься. В голове раздался голос матери. — Годрик, милый… ты всегда был таким внимательным к мелочам, — голос мягкий, чуть усталый, ему было семь. — Это с детства. Помнишь, как ты не давал забрать перчатку деда? Сидел на полу в кабинете, уткнувшись носом в кожу, и плакал: «Он ещё здесь, мама. Пока пахнет — он здесь». Он помнил этот разговор. Дед тогда месяц как умер. Помнил и перчатку. Старую, потрескавшуюся, с запахом табака, воска для метлы и чего-то металлического, как кровь после тренировки. Годрик нюхал её часами вспоминая как дед учил его латыни. Сидел в том же кабинете, голос низкий, чуть хриплый: — «Quis scit, an vita haec sit mors, et mors vita sub sole», мальчик мой. Запомни. Жизнь и смерть — одно и то же, если не умеешь чувствовать. Годрик чувствовал. Всегда чувствовал. Запах перчатки. Запах чернил на пергаменте. Запах дождя на форме Каса. Запах полыни от Кассандры. Теперь он сидел, сжимая в руках альбом, и понимал: стало хуже. — Поттер, я не буду спрашивать, что творится в твоей башке. На ужин-то пойдешь? Бэгман клянется, что сегодня подают запеченную говядину, а не грибы, — Арчи заглянул в спальню, натягивая чистый джемпер. Годрик не поднял головы от пергамента. Кончик его пера замер. Он поспешно закрыл альбом рукой. — Не голоден. Нужно закончить эссе по трансфигурации, — сухо сказал он. Арчи потоптался у порога, но не стал лезть в душу. Ушел, потянув за собой тяжелую дверь. В башне Гриффиндора воцарилась тишина. Годрик отложил перо. Он потерял счет времени? Сколько он так сидел? Час? Два? Задернув полог кровати, Годрик прилег поверх одеяла, не раздеваясь. Он пытался думать о Кассандре. О её руках. О том, что нужно пойти и извиниться. Но мысли соскальзывали. Зеленые глаза сегодня были так близко. Они затягивали… Затягивали в бездну. Это было то же поле, но туман в нем стал багровым. Годрик стоял на траве, и колосья вокруг были выше человеческого роста. Они шуршали. Из этих зарослей вышел Кас. На нем не было квиддичной формы — только тонкая белая рубашка, расстегнутая у ворота. Кас подошел вплотную. Напряжение возникло во всём теле. Он протянул руку и коснулся щеки Годрика. Пальцы были горячими, почти обжигающими. — Ты всё врешь, Годди, — прошептал он, и его голос вибрировал прямо под ребрами Годрика. — Ты ведь даже если поцелуешь её, почувствуешь мой вкус. Годрик хотел закричать, но из горла не вырвалось ни звука. Кас подошел ближе, расстояние сократилось до неприличного. Годрик потянулся руками, впился пальцами в его плечи . Под тканью билось живое, пульсирующее тепло. — Посмотри на меня, — потребовал Кас. Годрик подчинился, увидел, как лицо Каса начинает медленно менять черты. Волосы становились прямыми рваными прядями, скулы становились острее. Но взгляд оставался прежним. Это был гибрид, монстр его подсознания — Кас в теле Кассандры. — Ты не вылечишься так, Годди. Годрик проснулся от собственного вскрика, который застрял в горле хрипом. В спальне было светло и пусто. Он сел, тяжело дыша. На лбу выступил холодный пот. — Это не закончится, — прошептал он в пустоту. — Это никогда не закончится. Он встал, пошатнулся. Ноги были ватными. Ему нужно было избавиться от этого, уничтожить этот чертов ритм. Годрик спустился в гостиную. Пипа требовательно зажала его в углу, спрашивая, что на него нашло. Он наврал, что получил письмо от отца. Голос звучал неестественно. Пиппа смотрела с подозрением, отступила. Но главная проблема — Кассандра. Она сидела в кресле. Годрик кожей чувствовал, как она выпрямилась, едва он прошел в глубь гостинной. Взгляд жёг ему висок. Она явно ждала объяснений, её пальцы нервно барабанили по колену, а губы зло поджаты. Он видел, как она подалась вперед, готовясь окликнуть его. Годрик не дал ей шанса. Он прошел мимо, глядя строго перед собой. Выскочил из башни, и побежал по ступенькам не разбирая дороги. Картины смазывались между собой. Он ворвался в заброшенный класс на третьем этаже, захлопывая дверь. На плечи осыпалась пыль с потолка. Тишина ударила по ушам. Годрик замер посреди комнаты. В голове трещало. Мятный леденец. Короткая стрижка. «Убирайся, Морган». «Золотой мальчик». Колено между бедер. Ложь. Ложь. Ложь. Он смотрел на свои руки. Мерещилась грязь, тёмно-бордовая слизь. Глаза выцепили ногти. Подстрижены безупречно. Воздух в легких превратился в толченое стекло. Друзей на бабу не меняют. Посмотри на меня. Сквозное зеркало. Ритм чужого сердца. Ты — просто тень. Ты — суррогат. Неопрятность чувств. Годрик с размаху обрушил кулак на старую парту. Глухой удар. Снова. И снова. Он бил наотмашь. Со всей силы. Костяшки лопнули, окрашивая серую древесину темными каплями. Боли не было. Он схватил стул и с звериным рычанием швырнул его в стену. Мебель разлетелась в щепки. Он бросился к следующему ряду, опрокидывая столы, впиваясь ногтями в столешницы, пока дерево не начало заходить под ногти острыми щепами, уничтожая безупречность. Ты не вылечишься так, Годди. Мятные леденцы. Дождь. Мята. Мята. Мята. Удары становились всё хаотичнее. Он бил по камню стен, по массивным шкафам. Кожа на руках — кровавое месиво. Он сел прямо на пол и просто бил кулаками об пол. Имя Поттеров не терпит пятен. Ты не вылечишься. По.. В глазах стоял багровый туман, в ушах звенело от собственного дыхания. Он бил, мышцы сводило судорогой, легкие начало жечь огнем. По.. Пот..—Поттер, мать твою! Хлесткая пощечина вывела его из дурмана. Он механически перевел взгляд, перед ним были чертовы веснушки и зеленые глаза полные ужаса. Веки Годрика налились тяжестью, во рту металический привкус крови от прокушенной губы. —Господи, ты весь в кровище. Н-Ненормальный, двинутый! Пойдем скорее в больничное крыло.— Кассандра Морган, сидела перед ним на корточках. Она прерывисто дышала, бледная как смерть. — Прости. Прости-Прости-Прости, Морган, — иступленно шептал он, звуки вылетали со свистом. — Ты что, из-за меня? — она неверяще распахнула глаза. Её холодные пальцы, аккуратно касались его искалеченных рук. Пачкались в крови. — Тебе нельзя общаться со мной Морган. Забудь. Уходи. Я эгоист. Чудовище. — Думаешь я не понимаю, что не пара тебе?! Поттер, я знаю, что ты не позовешь меня замуж. Я тоже долго думала об этом. И… Плевать. — Ее слова царапнули сознание, он с трудом сфокусировал взгляд. — У нас есть время пока тебя на ком-то не женят. Ты бы меня спросил сначала, перед тем как решить так глупо отталкивать меня. Я что по твоему дура, два и два не сложу. Он замер. Мысли отказывались складываться в логические цепочки. Что она несёт? Годрик взял ее за руку. И уже открыл рот, чтобы вывалить на нее часть правды. Как она подалась вперед. Кассандра поцеловала его, настойчиво. На языке смешивался вкус крови и мяты. Он же сам отдал ей тот кулёк в Хогсмиде. Мята. Оттолкнуть. Надо оттолкнуть. Но так пусто. Израненные руки налились тяжестью и пульсировали болью. Он ответил. Судорожно, отчаянно впился в губы. Зарылся пальцами в короткие вихры, пачкая её своей кровью. Браво, Поттер. Только что сыграл в «Амфитриона» наоборот: выдал девушку за парня, себя — за любящего, а Каса — за бога, который даже не явился. Романтика уровня трагедий, где все умирают от смеха. Его руки притянули девушку ближе. Кровь впитывалась в чужой свитер. Ну и пусть. Пусть. Лишь бы перестало жечь.