so be it.

Stupid Boy —

The Neighbourhood .

***

Тринадцатого февраля 1987 года в Хоукинс стоял тусклый, водянистый холод. Снег, выпавший неделю назад, осел и стал серым, как и всё остальное вокруг. Казалось, даже небо устало быть небом — просто бледная поверхность без глубины. Уилл Байерс проснулся раньше будильника. Он лежал и смотрел в потолок, прислушиваясь. Не к звукам дома, а к себе. Раньше он всегда что-то чувствовал первым: лёгкое покалывание в затылке, давление за глазами, будто кто-то смотрит из-за тонкой, ржавой перегородки между мирами. Теперь — ничего. И это «ничего» пугало сильнее. В кухне пахло кофе. Джойс собиралась на работу, торопливо перебирая бумаги. Она говорила о счетах, о заказах, о том, что в магазине сломалась касса. Говорила быстро, но без привычной тревожной искры. Слова шли ровно, без интонаций. — Ты поешь, ладно? — сказала она, не глядя. Уилл кивнул. Он знал: она волнуется. Но в её голосе не было волнения. Только звук.

***

После школы они собрались в подвале у Майка. Всё как всегда — стол, фишки, кубики, книги с потрёпанными углами, но «как всегда» больше не ощущалось живым. Майк сидел, уставившись в карту, но не спорил о правилах. Дастин не перебивал и не строил теории. Лукас молча бросал кубик и просто записывал цифры. Даже паузы стали слишком аккуратными. Уилл провёл пальцем по краю стола. Дерево было тёплым, реальным. Всё вокруг было реальным. И в то же время — приглушённым. — Скоро четырнадцатое февраля, — сказал он, стараясь вложить в голос лёгкость. — Может, Векна решит пощадить нас в честь праздника? Тишина. Обычно Дастин рассмеялся бы. Майк закатил бы глаза. Лукас бросил бы что-то язвительное. Теперь же они просто посмотрели на него. — Это не смешно, — спокойно сказал Майк. Не раздражённо. Не испуганно. Просто констатация. Уилл натянуто улыбнулся. — Да, я… знаю. Но внутри что-то болезненно сжалось, потому что он действительно хотел, чтобы это было смешно.

***

Вечером город выглядел особенно пустым. В витрине аптеки висели картонные сердца, вырезанные криво и небрежно. В супермаркете на кассе стояла коробка с шоколадом в розовой фольге. Продавщица механически повторяла: «С праздником заранее». Пары шли по улице, держась за руки — но без искры. Словно так надо. Уилл остановился у витрины и поймал своё отражение. Лицо — обычное. Глаза — уставшие. Он попытался вспомнить, когда в последний раз смеялся по-настоящему. В затылке мелькнуло лёгкое покалывание. Он замер. Оно было таким слабым, что могло показаться воображением, но он знал это чувство. Тонкая нить, протянутая сквозь воздух. Где-то далеко, за границей реальности, в тёмных переплетениях Изнанки, что-то внимало.

***

Ночь с тринадцатого на четырнадцатое прошла без кошмаров. Не дрожали лампы. Не скрипели стены. Не звенели часы. Уилл проснулся в полной тишине. Четырнадцатое февраля, 1987 год. В школе коридоры были украшены бумажными гирляндами. Девочки обменивались открытками. Кто-то тайком бросал валентинки в шкафчики. Учителя улыбались чуть шире обычного. Но всё это выглядело как репетиция. Без огня. Уилл наблюдал. Никто не плакал. Никто не ссорился. Никто не краснел. Даже те, кто обычно спорил или переживал из-за оценок, вели себя ровно. Он искал трещину. Любую. После уроков они снова собрались вместе. Просто чтобы быть рядом, просто потому что так спокойнее. — Сегодня… тихо, — сказал Дастин. — Может, мы его ослабили? — предположил Лукас. Майк покачал головой. — Это не похоже на победу… Уилл молчал. Он чувствовал, как внутри него пусто. Не больно, не страшно. Просто пусто. И тогда он понял. Векна не пришёл, потому что нечего было брать. Векна питался трещинами — горем, ревностью, одиночеством. Он находил то, что гниёт внутри, и разрывал шире. Но если внутри — гладкая поверхность? Вечером Уилл вышел на улицу один. Воздух был неподвижным. Деревья стояли, как вырезанные из картона. Он закрыл глаза. — Это ты, да? — прошептал он в темноту. Ответа не было, но где-то глубоко, за границей слышимости, словно прошёл лёгкий отклик — не голос, не звук. Осознание. Пощада. Не из жалости, а из расчёта. Векна не нуждался в охоте сегодня. Он ждал. Он дал городу прожить день без боли, чтобы люди забыли, как это — чувствовать остро. Потому что без острых чувств не бывает сопротивления.

***

Пятнадцатое февраля наступило тихо. Никто не пропал. Никто не умер. Никто не видел алых вспышек в небе. И всё же Хоукинс изменился. В магазине Джойс уронила коробку — и не вздрогнула. Майк говорил с Уиллом — и в его голосе не было ни тревоги, ни тепла. Даже смех Дастина стал короче, ровнее. Город не был мёртв. Он был приглушён. Уилл стоял у окна своей комнаты и смотрел на серое небо. Он чувствовал, что связь всё ещё есть. Тонкая, холодная. Векна ничего не забрал физически. Он забрал контраст. И только Уилл начинал понимать, что это значит. Без боли нет слёз. Без слёз нет трещин. Без трещин нет охоты. Но без эмоций нет и света. И если так будет продолжаться — Хоукинс не погибнет. Он просто постепенно станет таким же, как Изнанка. Пустым.