На пределе скольжения

      Следующие несколько недель проходят в неутолимом напряжении. Аркаша, шнуруясь, моясь, тренируясь, заходя на лишний круг, собирая вещи, умываясь, допивая оставшуюся в бутылке воду, заламывая пальцы перед следующей тренировочной игрой, заклеивая мозоли, надевая наушники, думает о прошедшем разговоре, хотя ему стыдно, что мысли не могут отвязаться, исчезнуть к хренам.       Мокану бесит.       Аркаша надеялся, что тенденция продолжится: он игнорирует, Мокану лезет, пытается наладить контакт, а тренер делает вид, что ничего не замечает, но буквально на следующий день после разговора всё пошло наперекосяк. — Брегман, ко мне, — с самого утра раздаётся громом среди ясного неба грубый голос тренера. Аркаша бросает сумку в раздевалке (не успел даже переобуться) и идёт вслед, провожаемый сочувствующими взглядами. — И часто так? — слышится знакомый голос. Аркаша неуютно ёжится. — Да нет вообще, — пожав плечами, отвечает Богдан. — Редко такое происходит, обычно, когда…       Дальше Аркаша не слушает, заворачивая за угол.

***

      Знакомый запах крепкого мужского парфюма, кофе и принтера, скрип половиц и воспоминания, как пару недель назад он подписывал здесь документы о включении в сборную. Насколько вероятно, что после вчерашнего его участие окажется под вопросом? — Садись, Аркаш, — приглашает тренер. Щетина на его лице отросла, под глазами залегли тени, по столу папки документов, осунувшееся лицо — неизбежное состояние, когда на кону ЧМ. — Я постою.       Андрей Вячеславович склоняет голову, и от одного взгляда Аркаша усмиряется и нехотя садится напротив. — Рассказывай, — бросает и продолжает читать документ. Аркаша молчит, под столом перебирает пальцы, смотрит куда-то в сторону. Тренер упирается взглядом поверх строгих очков, приподнимает брови в ожидании ответа — и всё равно тишина. Снова чёркает в документах, перекладывает. — Ну тогда я расскажу, — Аркаша едва давит дрожь: слишком громко и боязно в повисшей тишине. — Ты капитан, лучший нападающий сборной за последние два сезона, лучший игрок по количеству забитых голов — всё из статистики. Ты и так это знаешь, — Аркаша бы порадовался похвале, если бы на лице тренера была хоть тень улыбки или одобрения, а так эти слова только напрягают, возлагая ответственность. — И при этом последнюю неделю ведёшь себя как обиженный подросток. — Я нормально тренируюсь, — хмурится Аркаша. Андрей Вячеславович снимает очки, протирает их салфеткой. — Ты знаешь, о чём я, — прямой спокойный взгляд. Аркаша нервно сглатывает. — Мокану. — Что «Мокану»? — передразнивает Аркаша и скрещивает руки на груди. — Что у тебя с ним? — Ничего. — «Ничего»? Ты это мне говоришь? — с усмешкой. Аркаша уводит взгляд. — Всё, что я видел за эти дни, так это то, что спокойный, вежливый парень пытается встроиться в команду, знакомится со всеми, хочет наладить отношения с капитаном. Даже остаётся после тренировки, чтобы с ним поговорить, узнать, что не так. — Это он вам рассказал? — закипает Аркаша. — Это я понял по его расстроенному выражению лица, когда ты вылетел из раздевалки, — отрезает тренер. — Аркаша, ты капитан и- — И что? — язвит он в ответ. То, что тренер не реагирует на очевидную провокацию, делает ситуацию только хуже. — И если один парень — новичок — смог выбить тебя из колеи меньше чем за неделю, то мне придётся пересмотреть кандидатуру капитана. Как раз один претендует на эту роль, — рассуждает он. Аркаша сглатывает. Снова. То ли из-за ярости, то ли из-за банального страха всё внутри закипает. Он едва сдерживает желание встать и уйти. — Ты этого хочешь? — Прекратите угрожать мне отстранением, — чуть ли не шипит он в ответ. — Если так хотите… — хватает пустой лист и от руки чёркает заявление, которое писал уже не раз. Тренер молча наблюдает. Вторая, третья строчка, дата, подпись. — Пожалуйста! Подписывайте вот тут и… — Брегман, — грубо. Аркаша откидывается на кресло, а сердце в груди стучит невыносимо. — Я не «угрожаю тебе отстранением», я обсуждаю реальные перспективы, если ты не прекратишь вести себя как маленькая капризная девочка, — Аркаша порывается высказать в ответ, но Андрей Вячеславович настырно продолжает. — Почему я вообще должен с тобой разговаривать об этом? Тебе не тринадцать, ты вполне себе взрослый парень, ещё и капитан. Какой ты пример подаёшь Мокану? — Да при чём тут он вообще?! — взрывается Аркаша, взмахивая руками. — Вы только об этом Мокану вечно и говорите! Мокану то, Мокану сё! — Я бы и не говорил, если бы твоё поведение не вынуждало, — тише произносит Андрей Вячеславович. — От твоей зацикленности на Марине страдает вся игра. Ты хочешь на чемпионате мира не принимать пасы от сокомандника и подставлять всю команду разом? Этому ты научился за 17 лет профессионального спорта? Этому я учил тебя всё это время?       Аркаша молчит. — За последнюю неделю он второй по точности передач. Сразу после тебя, — достаёт знакомую папку он. — И знаешь, кто портит ему всю статистику? — Конечно же я, — закатывает глаза Аркаша. — Ага, именно ты, — кивает тренер. — Посмотри, — и протягивает ему листы, заполненные замечаниями. Аркаша неохотно смотрит: на исписанных бумажках красным подчёркнут его номер, и замечаний касательно него предостаточно. Столько не было с юниорского сезона.       «Пропущенная передача от Мокану». «Невнимательность при подаче». «Лишний разворот. Мокану». И «Мокану» подчёркнуто трижды — Аркаша лишний раз развернулся именно из-за него. Взгляд опускается в самый конец первого листа. «Нарушение — М». Уже даже сокращение вместо полного имени: настолько часто всё происходит из-за него.       «Мокану», «Мокану», Мокану, Мокану, Мокану-Мокану…! Да блять! — Ничего не замечаешь?       Аркаша оставляет листы лежать на столе, упирается взглядом в значок на груди: «Тренер. Андрей Вячеславович Тихонов», потом глаза в глаза. — С сегодняшней тренировки вы играете в тройке с Богданом. Он — в центре, вы — по бокам. — Нет, — бросает Аркаша, не подумав. — Это не обсуждается. — Нет, — снова. — С кем угодно, но только не с ним. — Сейчас слушай меня внимательно. У нас чемпионат на носу. У меня нет ни сил, ни времени на ваши детские разборки. Вы дадите мне результат и точка. И если для этого мне придётся поставить вас в связку, я это сделаю.       Аркаша напрягает желваки. Тренер складывает документы в стопку, показательно оставляя на центре стола написанное им заявление. — И если ты не прекратишь себя так вести, я посажу тебя на скамейку на всю тренировку, — спокойно говорит он. — Так что не думай выпендриваться, капитан. Ещё раз увижу, как ты пропускаешь его пас, — капитанскую нашивку сниму сразу.       Молчание в ответ.       Аркаша не язвит, реагирует особенно отрешённым взглядом, встаёт с места медленно, прокручивая в голове все те года, которые он провёл на тренировках с Андреем Вячеславовичем, все разговоры и даже самые мелкие соревнования, и не понимает одного: как новичок из Молдовы за неделю смог стать ближе него?       За спиной хлопает дверь.

***

      Мокану сегодня в особенно прекрасном настроении. Аркаша старательно игнорирует этот факт до момента выхода на лёд.       Первые пятнадцать минут он списывает на то, что не разыгрался ещё, поэтому игра идёт настолько тяжело. Следующих полчаса просто бесится, а оставшийся час бросает идею стараться.       Как же легко выбили из колеи слова тренера.        В голове на повторе фразы, поломавшие что-то изнутри. Аркаша заходит на новый круг, но не думает об игре, подаёт шайбу ненавистному Мокану, но не знает зачем, отъезжает за водой неосознанно, на замечания тренера не реагирует, мечтая поскорее уйти со льда. И ладно бы новичок злорадствовал, но он только цепляется взглядом за него вечно, рядом старается лишний раз не проезжать, взволнованно разговаривает с тренером, который на его слова отмахивается, показательно не реагирует.       Ну и хуй с этим Андреем Вячеславовичем. Хочет ставить Мокану в капитаны — его личные проблемы.

***

      Неделя за неделей.       Тренер говорит об ошибках, делает замечания на весь лёд, зовёт к себе в кабинет — Аркаша показательно игнорирует, только кивает в ответ, мол, услышал, и всё равно делает по-своему. На тренировках выкладывается на сто и ещё столько же, до потемнения в глазах и шума в ушах, но после проходит мимо тренера прямо в раздевалку, даже когда тот задаёт вопросы или приглашает обсудить тактику на сезон.       Музыки становится больше: по дороге в зал, в столовой, на разминке на льду, в полупустых коридорах, раздевалке, даже душе. Часто к концу дня наушники полуразряжены, а уши болят.       Аркаша не знает, зачем всё это делает.       Руки начинают подводить: шнурки затягивают слишком туго, до онемения, пластыри на стопах приклеены неровно, в спешке — смысла от них нет никакого, перчатки натирают, хотя раньше сидели идеально.       Вечером он сдирает пластырь одним нещадным движением, вместе с кожей. Кровь расплывается по стопе — и он прямо поверх льёт антисептиком, скрипит зубами, а после заклеивает снова, ещё туже.       Он не знает, зачем всё это делает.       Он остаётся в раздевалке допоздна, сбивает костяшки в мясо и не чувствует облегчения. Он царапает плечи, предплечья, впивается короткими ногтями в ладонь, игнорирует потянутую лодыжку, оттягивает волосы и кожу до боли, но это не помогает. Вообще ничего не помогает.       Поздно, когда на часах без пары минут ночь, он упирается ладонями в стену перед собой. Вода острыми иглами впивается в незажившие покраснения на спине. Пар заполняет кабинку, кружится голова, дышать нечем, но он не двигается. Ноги становятся ватными, он едва чувствует пальцами пол. Голова опущена, щёки красные, вода стекает по лицу, в глаза.       В мыслях счёт: раз, два, три… Мокану забивает гол. Данил с лёгкостью уводит шайбу из-под носа. Четыре. Тренер кричит, гол, гол, гол. Капа рвётся на краю. Пять. Адреналин пронзает лёгкие, дрожь, шесть. Мокану забивает снова. Удар в борт. Крик тренера. Семь, восемь. Скорость, в борт, круг, шаг, девять, десять, Мокану забивает гол. Одиннадцать.       Он не знает, зачем это делает. — Ты оглох? — глухой удар в плечо. Аркаша выдёргивает наушник из уха. — Чего? — Тебя тренер звал, — раздражённо бросает Богдан, натягивая футболку. — Ага.       Аркаша кивает, но не идёт, спокойно складывает вещи, вставляет наушник обратно — музыка останавливается из-за касания. — Брегман, блять. — Сказал же, услышал. — Ты чё творишь? Что с тобой? — прямо спрашивает он. Аркаша тормозит. Тормозит даже не потому, что вопрос или волнение сокомандника волнуют, нет: в глазах резко темнеет, голова кругом. — Нахуй ты всю команду подводишь?       Паника заслоняет лёгкие, пальцы с силой сжимают полку шкафчика, ноги слабеют, но он старается не подавать виду. — Отъебись, не твоё дело, — плюётся словами он, пока организм критически быстро сдаётся.       Шуршат вещи. Богдан сбрасывает всё в сумку и в спешке уходит, не бросив напоследок даже жалкого «Пока». Это бы волновало, если бы была в этом нужда, но у Аркаши есть проблемы побольше.       Колени подгибаются. Оставшись наедине с собой, ему больше нет перед кем притворяться — и тело безвольно валится на пол с отчётливым грохотом, сознание отключается.

***

      Тяжело. Щека прилипла к холодной плитке. В голове — шум, в теле — невыносимая слабость. Аркаша долго лежит, не открывает глаз, потому что даже с закрытыми становится только хуже из-за трещащей люминесцентной лампы. Дыхание редкое, неглубокое.       Проходит несколько минут, прежде чем он осмеливается разомкнуть веки. Свет режет. Он щурится, моргает часто, и картинка потихоньку собирается воедино: белая грязная плитка, шкафчики, его вещи. Пусто. Никого.       Можно просто лежать.       Он переворачивается на спину с трудом, мышцы отзываются тупой болью, как после изнурительной тренировки, голова кружится, и он замирает, закрывает глаза обратно, пережидает. Считает по привычке: раз, два, три… Сбивается. Пробует снова: раз, вдох, два, три… Цифры путаются, смешиваются с болью, выступившей из-за яркого света влагой на глазах, ватой в ногах.       Мокану.       Он резко вдыхает и садится слишком быстро.       Зря.       Мир качается. Темнота завладевает зрением по краям, желудок сводит, и он едва успевает опереться рукой о лавку, чтобы не завалиться обратно. Во рту неприятная горечь, к горлу подступает тошнота.       Он зажимает ладонью рот, сидит, пытаясь удержать это внутри, но бессмысленно.       Поднимается. Шаг — и его ведёт в сторону. Второй — хуже. Он цепляется за шкафчик, за край лавки, за всё, что попадается под руку, и почти вслепую добирается до кабинки.       Сразу на колени. Его выворачивает моментально, резко, до боли в горле, до слёз в глазах. Пальцы соскальзывают с края унитаза, он еле успевает вдыхать между спазмами, коротко, рвано, снова сгибается.       Нечем уже.       Голова гудит, в висках стучит, во рту металлический привкус. Дрожь в руках, в ушах — шум.       Смыв. Шаг, шаг, вдох, хрип, шаг. Зеркало напротив ловит его взгляд, и он на секунду зависает.       Бледная кожа, глаза стеклянные, под ними болезненные тени. Волосы прилипли ко лбу, губы сухие.       Аркаша отворачивается, включает воду, споласкивает лицо. Холод бьёт резко, возвращает немного ясности, но ненадолго. Ладонями по щекам, по шее, лишь бы задышать, вернуть сознание. Он смотрит в карие напротив, ждёт, пока полегчает. Ждёт.       Не работает.       Вздох, несколько шагов, сумка на плечо, шмыганье, вытирает рукавом кофты мокрые глаза.       Коридор длинный, неосвещённый, пустой. Упрямство ведёт прямо до знакомой двери, хотя приходится остановиться, когда дыхание становится слишком частым, но перед порогом он замирает. — …серьёзно, Андрей Вячеславович.       Мокану.       Сил избегать его нет, как и нет сил вернуться в раздевалку. Аркаша поправляет сумку на плече, прикрывает глаза и уравновешивается на одном его голосе. — Так нельзя, — продолжает он. — Я видел сегодня перед утренней тренировкой: у него ноги в крови, он еле стоит.       Пауза. Напряженная тишина. — И? — В смысле «и»? — Мокану выдыхает, будто сдерживается. — Ему нужен отдых. Вы же сами видите, что с ним происходит. Он не справляется. Не надо с ним так жёстко сейчас. — Я сам решу, как с ним надо, — спокойно отрезает тренер. — Но- — Марин.       Шелест документов, незаинтересованность в голосе. — Ты за него играть будешь? — Нет, но… — Тогда занимайся своим делом.       Мокану молчит пару секунд. Очевидно, что он хочет сказать что-то ещё, подобрать слова. — Он капитан, — тише, но упёрто. — Именно, — отрезает Андрей Вячеславович. — Не зря же? Побесится и успокоится, не лезь.       Внутри что-то неприятно проваливается.       Тишина. Несколько секунд Мокану будто ждёт, что мнение тренера может измениться. Аркаша усмехается, вспоминая себя такого же, надеющегося. Вздох, шелест одежды, шаги. Аркаша отходит от двери, чтобы не столкнуться.       Взгляд Мокану меняется от испуганного до взволнованного за считанное мгновение. — Привет, — бросает Аркаша почти без интонации и, не дожидаясь ответа, заходит внутрь, закрывает за собой дверь.       Тихая печать клавиатуры, ненавязчивый запах кофе, звук принтера, шелест бумажек. Аркаша не смотрит, проходит молча, садится напротив. Колени дрожат, ноги ватные, в голове пусто, но он не боится разговора, у него просто-напросто не осталось сил.       Андрей Вячеславович смотрит, Аркаша смотрит в ответ. Взгляд тренера говорит всё сам за себя: в нём нет той привычной сдержанной поддержки, нет одобрения, нет ничего, что было для Аркаши якорем, удерживающим на поверхности все эти годы. Холод, отчуждение, не узнавание, разочарование.       Аркаша стискивает челюсти, когда ощущает, как ломается ранка на костяшках — и по тыльной стороне ладони стекает кровь. — Я устал от этой херни, Брегман.       Аркаша поджимает губы. Дёргается глаз. — Ты не тренируешься, ты присутствуешь. Ты не стараешься даже. Может, тебе напомнить, что на кону чемпионат? У нас считанные недели, а капитан… капитан. — Ну извините.       Андрей Вячеславович на вызывающий тон не реагирует. — Я не понимаю, просто не понимаю, — отречённо произносит он, перечитывая документ. — Как человек, легендарный нападающий, которого я ставил в пример всем, за неделю превратился вот в это? Тебе самому от себя не противно? — Нет, — тихо, обездоленно. Аркаша даже не думал над ответом.       Зато честно.       Раньше да, раньше было бы противно, ведь он ещё пытался держать планку, срывался, злился, безустанно работал над ошибками, но сейчас… Сейчас ни злости, ни желания что-то исправлять, ни, тем более, стыда.       Тренер смотрит на него с сомнением, щурится, пытаясь разглядеть эмоцию, маску, банальное притворство и скоро понимает, что Аркаша всерьёз.       И во взгляде что-то меняется. Резко, бесповоротно. — Понятно, — выдыхает тот. Ни попытки достучаться, ни сожаления, ни желания понять. Аркаша сглатывает, пока внутри пустота сжирает за секунды. — В таком состоянии ты команде не нужен.       Аркаша кивает. Быстро, согласно, принимая поражение. Андрей Вячеславович стучит ручкой по столу, ещё несколько секунд рассматривает его выражение лица, ждёт реакции, вспышки, плевка, чего угодно, но ничего. Пустой, уставший взгляд. Аркаша поднимается с места, берёт сумку, хочет уже сделать шаг назад, но замирает. Тренер заинтересованно смотрит. — А, я забыл, — сиплым голосом. Сумка на стол, пальцы лезут в дальний отсек. Перед тренером опускается листок, написанный несколькими вечерами ранее, и две нашивки. Андрей Вячеславович не сдерживает выступившего на лице шока. — До свидания.       Молния сумки закрывается, несколько шагов, скрип двери и пронизывающая тишина. Что-то окончательно щёлкнуло внутри.