Пароль: Стайлз

Стайлз сидел в своём Джипе. Ноутбук лежал на руле холодной, нелепой гирей посреди тошнотворного страха. Ком в горле стоял так плотно, что, казалось, перекрывал воздух. А пальцы, вечно беспокойные, застыли над клавиатурой. Просто застыли. На пассажирском сиденье лежала фотография. Плохой, любительский снимок, сделанный издалека. На нём шериф Стилински спал в патрульной машине. Голова съехала на подголовник, лицо было расслабленным, почти беззащитным. А рядом с виском, прямо на стекле, кто-то вывел маленький, до идиотизма аккуратный красный кружок. Прицельную метку. Сердце Стайлза сбилось с ритма, заходясь частыми, бесполезными ударами. Снимок пришел час назад. Через секунду после этого зазвонил неизвестный номер. «Он очень устал после ночной смены. Твой отец. Так легко заснул. Будет жаль, если он так и не проснется. Открой почту Скотта, Стайлз. И не заставляй меня звонить снова». Дверь со стороны пассажира открылась тихо. Без скрипа. Без щелчка. Она просто перестала быть преградой. Питер Хейл оказался внутри, будто всегда там был. Он прикрыл дверь. Щёлк. Мягко, но окончательно. Замок встал на место. Теперь они были в ловушке. В замкнутом пространстве салона, где воздух мгновенно пропитался густой, острой смесью: леденящий страх Стайлза, запах старой кожи сидений, бензина и — новый, доминирующий — его запах. — Передвинься, — сказал Питер негромко. Даже не приказал. Просто констатировал. Тело Стайлза подчинилось раньше, чем мозг успел протестовать. Он машинально отодвинул своё сиденье назад, пытаясь создать хоть какие-то сантиметры, хоть какую-то иллюзию безопасности. Это было почти смешно. Питер развернулся к нему боком, изящно положил лодыжку на колено, заняв собой всё пассажирское пространство. Его взгляд упал на Стайлза. Холодный, прямой. От него стало трудно дышать. — Ноутбук, — произнес Питер. И Стайлз подчинился. Будто его конечности были привязаны невидимыми нитями к воле этого монстра. Он поставил ноутбук на колени. Его руки дрожали так, что экран подрагивал. Питер не смотрел на экран. Его глаза, липкие и голодные впились в лицо Стайлза, выцеживая каждую эмоцию. Казалось, его не просто интересует результат — его завораживает сам процесс распада. Он слышал, как кровь Стайлза несётся по венам с панической скорость гоночного болида, но под слоем страха проступало нечто иное — терпкий, дурманящий запах, который обещал стать главным трофеем этой ночи. Запах, от которого у самого Питера пересохло во рту и сбился ритм сердцебиения. Он хотел этого запаха. Хотел, чтобы его стало больше. Почему именно этот мальчик вызвал такую жадность? Может, дело было в том, как отчаянно тот цеплялся за контроль, или в этом вечном сарказме, который сейчас был беспомощно раздавлен. Питер смаковал контраст. Его взгляд полз по дрожащим рукам, по тонким, выступающим запястьям, по вздувшимся синим венам, по тому, как пальцы, обычно такие уверенные, судорожно цеплялись за края клавиатуры, будто пытаясь удержать остатки контроля над реальностью. — Пароль все еще «Эллисон_Эллисон»? — спросил Питер. Голос был бархатным, обволакивающим. Стайлз кивнул, не в силах выдохнуть. Он ввел пароль, но система выдала ошибку. — Я… Я не… Голос сорвался. — Попробуй «Стайлз», — Питер вытянул руку. Но не к клавиатуре. Его указательный палец медленно, с невыносимой точностью, провёл по тыльной стороне ладони Стайлза, от костяшек к запястью. Кожа там была тонкой, почти прозрачной. Прикосновение было холодным и обжигающим одновременно. — Он доверяет тебе. Вкладывает в это имя всё. Свою веру. Свою невинность. Это его уязвимость. Наша возможность. Слово «наша» прозвучало как похабный шёпот в исповедальне. В глазах Стайлза на долю секунды вспыхнуло что-то острое — искра гнева, узнаваемый стилинскинский блеск сопротивления. Но Питер тут же накрыл его запястье ладонью, надавив на бешено бьющуюся жилку, и искра погасла, не успев разгореться. Стайлз дёрнулся, мелкая, нервная судорога пробежала по всему телу, но руку он не отдёрнул. Прикосновение парализовало. Он ввёл пароль. Экран мигнул. Доступ открылся. В груди что-то оборвалось. — Хороший мальчик, — прошептал Питер. И в этой похвале было что-то гнусное, похабное. Его палец не убрался. Он легонько надавил на ту самую бьющуюся жилку на запястье, чувствуя, как под кожей бешено, отчаянно стучит пульс. — Теперь найди Кендру. Напиши ей. От имени Скотта. Скажи, что встреча. Очень срочно. Только вдвоём. Через час. — Зачем? — выдохнул Стайлз. Его голос сорвался в хриплый, беззвучный шёпот. В горле острыми осколками стыда и ужаса заперлись слезы. Он чувствовал их жгучий ком, но сдавил веки, не позволив им пролиться. Слёзы были бы капитуляцией. А он ещё пытался держаться. Хотя бы внешне. Питер наклонился. Плавным, неспешным движением, словно большой хищник, играющий с обречённой добычей. Его лицо оказалось в сантиметрах. Стайлз мог разглядеть каждую ресничку, мельчайшие прожилки в радужке его глаз, лёгкую, почти невидимую щетину на щеках. Дыхание Питера, тёплое, с горьковатым оттенком табака и тёмным, пряным шлейфом чего-то нечеловеческого, коснулось его губ. — Потому что твой альфа лезет не в свою стаю, — пояснил Питер, и его губы почти, почти коснулись уголка рта Стайлза. Не поцелуй. Это было что-то хуже: обещание поцелуя, который может раздавить. Или вознести. В зависимости от того, как посмотреть. — Он крадёт. А воровство должно наказываться. Напиши. — Ты убьёшь её, — выдавил Стайлз. Его собственный голос прозвучал чужим, до неузнаваемости раздавленным. — Убью, — подтвердил Питер просто. Его рука скользнула с запястья вверх, по внутренней стороне предплечья. Медленно. Почти лаская. Пальцы остановились в сгибе локтя, там, где пульс бился с такой силой, что, казалось, вот-вот разорвёт тонкую кожу. Большой палец принялся водить по ней размеренные, гипнотические круги. — И ты поможешь мне. Потому что альтернатива… — он наконец оторвал взгляд от губ Стайлза и посмотрел ему прямо в глаза обнажающим взглядом. — Альтернатива — твой отец. Слушающий по телефону, как я описываю, на что способен его сынок. Как он лжёт. Как он прячет трупы. Как он сейчас дрожит под моей рукой. Думаешь, он сможет принять это? Или его сердце просто… остановится от стыда за тебя? Стайлз зажмурился. Острая волна тошноты и ужаса подкатила к самому горлу. И под ней, чёрной, маслянистой волной, поднялось что-то ещё. От этого прикосновения. От этой близости. От голоса, который вибрировал где-то в его костях. Не просто страх. Искра. Горячая, постыдная, предательская искра, пробежавшая от того места, где касались пальцы Питера, прямо в низ живота, сжав всё там в тугой, болезненный комок возбуждения и отвращения. Его тело предавало его отвратительнейшим образом. Оно реагировало на опасность, на доминирование, на эту невыносимую близость древним, животным способом, который не имел ничего общего с моралью или волей. Пальцы Питера сжали его локоть. — Напиши, — приказал он, и его губы прижались к мочке уха. Горячий, влажный язык обрисовал её контур. Стайлз вздрогнул, и тихий, сдавленный стон вырвался против его воли, полный агонии и чего-то ещё. — Или я позвоню ему сейчас. Расскажу, как ты пахнешь. Как твоё тело отзывается на каждое моё слово. Как оно трепещет под моим взглядом. И как, должно быть, трепещет в других местах. Салон Джипа был капсулой, вырванной из реальности. Снаружи, метрах в двадцати, кто-то заводил машину. Фары скользнули по ветровому стеклу, на секунду выхватив из темноты профиль Питера, склонённый к его шее. Стайлз замер, осознавая: их видно. Их могут увидеть. И от этого осознания низ живота прострелило новой, острой судорогой стыда и запретного восторга. Питер усмехнулся ему в кожу: он тоже всё понял. Это, пожалуй, и был последний рубеж, после которого сопротивление сломалось. Стайлз почувствовал это физически, как будто внутри лопнула туго натянутая струна, которая держала его личность, его «я». Волна жаркой, липкой слабости разлилась по мышцам, оставляя после себя только одно желание: подчиниться, чтобы это прекратилось. Или чтобы это продолжалось. Он больше не мог отличить одно от другого. Он задышал ртом, короткими, прерывистыми вздохами. Пальцы ударили по клавишам, печатая смертный приговор. Под диктовку. Под тёплое дыхание, которое обжигало кожу и заставляло мурашки бежать по спине. Под посасывание мочки уха. Под руку, которая сползла с его локтя на бедро. Тяжёлая. Горячая. Большой палец Питера нашел чувствительный шов джинсов на внутренней стороне бедра и стал давить, ритмично, настойчиво, в такт его бешеному сердцебиению, будто имел на это право. «Привет, Кендра. Это Скотт. Мне срочно нужна твоя помощь. Дай знать, если сможешь встретиться через час у первой развилки леса? Только, пожалуйста, никому не говори. Это очень важно. Только мы двое». Когда письмо ушло, в салоне наступила тишина. Густая, высасывающая последние остатки воли. Питер не отстранился. Он выдохнул — долгий, почти стонущий звук удовлетворения — прямо ему в шею, в то место, где пульсировала кровь. Губы были влажными. Горячими. — Совершенно, — его губы прижались к коже под челюстью Стайлза, и он почувствовал, как они растягиваются в улыбке. Зловещей, торжествующей, голодной. — Видишь? Мы идеальная команда. Твоя гибкость… твоя яркая, грязная реакция… и моя сила. Мы могли бы завоевать мир. Мы его завоюем. Его рука на бедре сдвинулась выше, к поясу. Пальцы впились в плотную ткань джинсов, сжимая, ощупывая. Прикосновение было одновременно грубым и бесконечно чутким, изучающим реакцию. Стайлз замер с глазами, широко распахнутыми от ужаса и непостижимого, запретного возбуждения, которое сжигало его изнутри, стыдя и развращая одновременно. — Теперь ты поедешь домой, — голос Питера был вибрирующим, гипнотическим шепотом прямо в его ушной раковине. — Ляжешь в свою кровать. В темноту. И будешь думать. Обо мне. О моих руках на тебе. О моём дыхании на твоей коже. О том, что я знаю о тебе то, чего не знает никто, — он прикусил мочку уха нежно, но с таким нажимом, чтобы осталось воспоминание, чтобы вызвать короткую, но яркую вспышку боли, смешанной с невыносимым, предательским проблеском чего-то другого. Стайлз с ужасом осознал, что его тело откликнулось на эту боль и этот шёпот самым прямым, неконтролируемым образом. Ткань джинсов, ещё минуту назад просто неудобная, теперь стала невыносимо тесной в одном месте. Он замер, молясь всем богам, чтобы Питер не заметил, не почувствовал бедром эту внезапную, окаменевшую очевидность его предательства. Но Хейл, конечно, почувствовал. Его улыбка стала шире, и он на секунду сильнее прижался к Стайлзу, давая ему прочувствовать, что тайны больше нет. Ни одной. — Ты теперь мой. Не отца. Не Скотта. Мой маленький соучастник. Мой грязный, прекрасный секрет. И каждый твой вздох, каждый твой трепет… будет принадлежать мне. Он отстранился. Медленно, неохотно, будто отрывал себя от чего-то ценного. Его глаза в полумраке салона блестели диким, абсолютно удовлетворённым светом. Он смотрел на Стайлза как на законченную картину, как на шедевр, который только что подписал. — До скорой встречи, Стайлз, — бросил он, выходя из машины. Дверь захлопнулась. Но в салоне всё ещё держался его запах. Стайлз сидел и не мог пошевелиться. Слёзы текли сами, беззвучно, безостановочно, без стыда, который уже кончился. В зеркале заднего вида на него смотрел кто-то опустошённый. На губах горел след чужого дыхания, на бедре — след чужой руки, в душе — клякса чужой, извращённой воли. Он завёл машину. Уехал. Но всей кожей знал: он остался там. На той парковке. В том салоне. Прибитый к сиденью взглядом, от которого не спрятаться, прикосновением, которое въелось под кожу, шёпотом, который теперь будет звучать в тишине его спальни. Альфа не просто дотронулся до него. Он вошёл. Оставил след не на теле — глубже. Там, где теперь живёт тихий, стыдный ответ, который Стайлз не звал. Который не смог заткнуть. Который, кажется, останется с ним навсегда.