Ничего

      И всё бы ничего, смена прошла хорошо, впереди ждала ночная, на которой должна появиться оставшаяся часть Z Team, только это «ничего» припёрлось в ночную смену пьяным в дрова, и это «ничего» носило гордое имя — Фламбе, прибавляя к непроходящей головной боли Роберта ещё дозу кортизола.       — Фламбе, какого чёрта? — Роберт тяжело вздыхает, нарочито громко, чтобы оппонент точно услышал весь спектр недовольства, ради этой миссии он даже соединился с ним по личному каналу, дабы не нервировать остаток команды, которая и без того хочет домой, а не слушать нравоучения от диспетчера, причём нравоучения, направленные даже не в их общую сторону, а в одну конкретную.       — Что не так, сучка? — Чед тянет буквы, подавая информацию весело, будто ничего не случилось и он не забыл о ночной смене и не сорвался на неё прямо из клуба.       — Может, объяснишь, какого чёрта ты такой веселый и почему пару человек из отдела сказали мне, что от тебя шманит так, будто тебя окунули в спирт? — диспетчер потирает переносицу, переключается на общий канал, отправляет Невидиву на задание и возвращается обратно, дожидаясь фантастической истории.       Фантастической истории не было. Чед просто послал его нахер, сказав что-то про «Это твоя проблема, что ты не умеешь отдыхать, сучка Робби». Он благополучно отправил его где-нибудь посидеть, чтобы тот не наворотил проблем. Фламбе согласился, но с условием того, что Роберт будет его развлекать и разговаривать с ним. И, конечно же, он согласился. Себе он скажет, что лучше так, нежели Чед кого-нибудь спалит во время миссии, но явно не сразу признается в том, что и сам не против поболтать, несмотря на бесящее поведение.       — Как спалось? — подал свой голос Чед, отрывая его от созерцания в экран.       — Мне приснился мокрый сон с твоим участием прошлой ночью, — иногда Роб и вовсе забывает о том, что в офисе он находится не один, но, к его счастью, в ночные смены выходит крайне малое количество людей.       — Да ты что? И что там было?       — Тебя сбил автобус, и я обоссался от смеха, — Роб саркастично улыбнулся, на свой любимый манер, жаль, правда, Чед его не видит.       — Я тебя ненавижу...       — Ты там хоть дышать чем-нибудь кроме перегара пытаешься? Или мне готовиться к тому, что завтра отдел кадров будет вызывать меня на беседу о моральном облике сотрудников? — Роб облокачивается на спинку стула, потирая переносицу и зевая.       — О, так ты за меня переживаешь? — Фламбе тянет слова медленно, смакуя каждую гласную. — Трогательно. Правда, у тебя странные способы выражения заботы. Тебя в детстве недолюбили?       — Меня в детстве недолюбили ровно настолько, чтобы сейчас не трахать мне мозг в три часа ночи, — огрызается Роберт, одновременно открывая очередной запрос на сопровождение и мысленно проклиная всех, кто решил, что ночная смена в пятницу — отличная идея, и в первую очередь проклиная за решение выйти на эту смену себя. — Но, видимо, вселенная решила компенсировать этот пробел тобой.       — Вселенная мудра, — Чед, кажется, даже не воспринимает его тон всерьёз, перекатывая слова во рту, как леденцы. — Слушай, у тебя голос странный. Ты чего? Смену не поменял? Выглядишь как выжатый лимон.       — Ты меня не видишь.       — Я тебя чувствую, сучка, — парирует Фламбе. — У тебя такая интонация, будто ты неделю не спал. Опять зависаешь на отчётах до четырёх утра?       Минута. Две. Роберт успевает перенаправить один отряд, принять доклад и мысленно проклясть систему авторизации, которая снова зависла. Пальцы бегают по клавиатуре, экран мерцает синим и зелёным, и почти наступает тот самый дзен, ради которого он вообще согласился на ночные смены.       — Робби.       — Чего?       — А автобус был красный?       Роб замирает. Медленно, очень медленно поворачивается к монитору, хотя Чеда там нет, и никогда не было, и быть не могло, и только голос — наглый, невыносимый, вездесущий — просачивается сквозь динамики наушников и оседает где-то под рёбрами.       — С какого хрена это вообще имеет значение?       — Ну, — тянет Фламбе, и Роберт слышит, как тот ёрзает, устраиваясь поудобнее, явно готовясь к долгой беседе. — Красные автобусы быстрее. Я бы хотел, чтобы меня сбил быстрый автобус. Престижно.       — Тебя бы и тихоходный устроил, — выдыхает Роберт, качая головой. — Лишь бы с концами.       — Расскажи что-нибудь весёлое, сучка, — Чед, кажись, нарочно пытается действовать на нервы.       — Из своей жизни?       — Нет, весёлое, Робби, — слышно, как он кладёт палочки и усмехается, крутя на языке разные колкости.       — У меня повышение, — спокойным голосом начинает диспетчер, отъезжая от стола и смотря в потолок.       — В текущих условиях это прям огонь, поздравляю, на сколько повысили?       — В 1,5 раза антидепрессанты и в 2 раза транквилизаторы.       — И почему я не сомневался, сучка? — Чед шумно вздыхает и вытягивает ноги, складывая руки на груди.       Их трепет был прерван новым запросом на помощь, на который Роберт успешно ответил и направил часть команды решать эту проблему. В ходе разговора с командой он потерял пару тройку минут разговора с Фламбе и услышал только «Да, в офис SDN, да, сейчас». На расспросы Чед не ответил.       — У меня идея, — задорным голосом тянет Фламбе, уже готовясь продолжить свою мысль.       — Нет. У нас что-то подобное уже было, мы тогда 3 суток просидели в ментовке, — предложение было отвергнуто ещё на его зарождение и в целом правильно.       В течение получаса, наполненного практически полной тишиной и лишь редким недовольством Чеда по поводу и без в голосовые Призме, Роберт получил букет. Правда, не самым привычным способом — букет прилетел ему в лицо.       — Ты получил цветы? — возник в наушниках голос Фламбе, счастливый и гордый.       — Да, но курьер настучал мне букетом по ебалу, — букет, конечно, был красивым, но получать им по лицу не хотелось, хотя мысленно Роб поблагодарил Чеда за то, что это были не розы.       — Хорошо. Это мой каприз, — улыбка стала ещё шире, как минимум его неоправданное резкое желание вытворить что-то подобное останется в большей мере безнаказанным, ведь он может легко всё скинуть на алкоголь. — Эй, Робби, ты любишь кого-нибудь?       — Хм, сложный вопрос... — диспетчер уже знает ответ, но специально тянет время и подогревает интерес и без того не умеющего ждать Фламбе.       — Подумай.       — Я люблю мемы про суицид, — вполне серьёзно вставляет Роберт, но вполне не к ожиданиям по поводу ответа.       Дальше диспетчер улавливает только вздохи и непонятный бубнеж, по ощущениям, Чед снова начал записывать Элис голосовое и жаловаться на то, что Роб идиот. А нет, ему не показалось, так и было.       — Почему ирисы?       — Потому что розы — это пошло, — мгновенно отзывается Чед, и в голосе возвращается привычная лёгкость, будто он только что не материл его в голосовые подруге, не отключив при этом звук для Робби. — Розы дарят, когда хотят трахнуть. А ирисы — когда хотят... ну, не знаю. Чтобы красиво было. И чтобы ты не подумал, что я тебя трахнуть хочу.       — А ты не хочешь? — издевательски тянет парень, усмехаясь и подначивая на новую порцию шуток и подколов, дабы дожить остаток этой смены до утра.       В наушниках снова возникает бубнеж Чеда, направленный Призме в его излюбленном виде общения. В этот раз удалось довольно чётко разобрать «Он совсем идиот, Элис! Он идиот! Он не понимает намёков! Элис, помоги...», это даже заставило тихо посмеяться и пойти заварить кофе, потому что до окончания смены добрых 3 часа.       — Сучка, ты тут?       — М? Тут.       — А ирисы тебе правда нравятся? Или ты просто вежливо промолчал?       Роберт смотрит на букет. На тёмно-синие лепестки, на тонкие стебли, на эвкалипт, который пахнет горьковато и свежо. Отгоняет мысли и желание съязвить, вздыхает и говорит вполне искренне.       — Нравятся, — тихо говорит он. — Спасибо.       — Не за что, — голос Чеда плывёт, проваливается в сон, но на краю сознания, почти неслышно, вдруг проступает: — Я рад, что хоть что-то тебе нравится.       — Мне много что нравится, — возражает Роберт. — Просто я не кричу об этом на каждом углу.       — А на ушко шепнёшь?       — Только если ты перестанешь называть меня «сучкой».       — Договорились, — зевок. — Буду называть тебя «зайкой».       — Попробуй только.       — Что ты мне сделаешь, Робби? Пришлёшь автобус?       — Красный, — подтверждает Роберт. — Быстрый.       — Тогда уж лучше «зайка», — Чед снова зевает, и в голосе появляется та особая, сонная хрипотца. — «Зайка» — это хотя бы ласково. Хотя ты, конечно, больше похож на дикобраза. Колючий и злой.       — Дикобразы не злые. Они просто обороняются.       — От чего? — он по-детски тянет буквы, тупит и искренне не понимает, что там пытается ему внушить Роберт.       — От всего, Фламбе. В данном случае я обороняюсь от желания уснуть прямо за компом и от твоих зевков, которые это желание увеличивают.       — И что мы будем делать? — огненный снова зевает, в этот раз правда специально, подогревая чужое желание спать.       — Разговаривать, — максимально спокойно выпаливает Роб, прямо в динамик, чтобы его точно услышали.       — И всё? — в голосе слышится непробиваемая тоска и печаль вселенского масштаба.       — Да.       — А обмен слюнями?       — Могу тебе в лицо плюнуть.       Роберт слушает возражения и «у тебя сомнительные представления о романтике, зайка» ещё добрых минут 10. Когда небо за окном окончательно сереет, он собирает вещи, смотрит на букет — ирисы за ночь чуть привяли, но всё ещё красивые, тёмно-синие, с горьковатым запахом, берёт их со стола и осознаёт, что это вообще первый букет в его жизни и будто это нормально, потому что он мужчина, а мужчинам цветы не дарят, но всё заключается не в самом факте цветов, хотя они красивые, а во внимание. Он никогда даже не думал, нравится ли ему цветы, а тем более ирисы.       Парковка у офиса находится в паре минутах ходьбы, и Роберт не думает, зачем туда идёт. Просто переставляет ноги в нужном направление, зная, что увидит там.       Машина Чеда стоит в дальнем углу, под фонарём, который уже погас с рассветом. Роб подходит к водительской двери, заглядывает в окошко, наблюдает милейшую картину: Чед спит на заднем сиденье, свернувшись калачиком под старым пледом в клетку, потому что переднее заклинило и оно не раскладывается; стучит по стеклу, привлекая внимание.       — Идиот, — говорит он довольно громко, пытаясь разбудить Чеда. — Спать надо дома.       Он стучит ещё пару раз и на нулевую реакцию дёргает за ручку, и дверь открывается. Этот идиот спал в открытой машине, дожидаясь его. Это одновременно умиляет и убивает, потому что он не мог себе представить, что Фламбе испытывает к нему такой уровень доверия, что аж готов спать в открытой машине, но, с другой стороны, Роберт равносильно может всё спихнуть на алкогольное опьянение подчинённого и на очередные пьяные выходки.       Он садится в машину, вспоминает адрес Фламбе. Всё-таки хорошо иметь все данные о своих подчинённых в системе. Приходится открыть окно, чтобы не одуреть от перегара. Роберт заводит машину, шарит по его бардачку и достаёт сигареты, закуривает, начинает ехать — Фламбе сладко сопит на заднем сиденье.       — Ты куда меня везёшь, похититель? — сонно доносится голос сквозь одеяло.       Роберт не оборачивается. Смотрит в зеркало заднего вида — огненный лежит всё так же, свернувшись, но глаза уже открыты, мутные со сна и, кажется, даже не пытающиеся фокусироваться.       — В детдом сдавать. Там как раз приёмный день.       — Врёшь. У детдомов приёмные часы с девяти, — Фламбе трётся щекой о плед, щурится от утреннего света, пробивающегося сквозь стекла. — А сейчас…       — Полседьмого.       — Во-от. Придётся везти к себе.       Диспетчер молчит. Затягивается. Выдыхает дым в приоткрытое окно, и ветер уносит его сразу, не оставляя в салоне ни следа, только запах сигарет поверх перегара и дешёвого кондиционера для белья.       — Я серьёзно, зайка. Куда мы едем?       — К тебе.       — Зачем?       — Затем, что я не собираюсь тащить твою тушу в комнату отдыха, а спать ты будешь у себя, а не на парковке, как бездомный пёс, — чересчур непринуждённо и спокойно выпаливает Роберт, хотя он знает — Чед поймёт, и нужную интонацию представит, и степень его усталости примет...       Чед молчит удивительно долго. Почти минуту. Роберт успевает свернуть, притормозить перед светофором и мысленно проклясть все пешеходные переходы этого города.       — Ты мой адрес знаешь наизусть? — голос с заднего сиденья звучит странно, даже как-то подозрительно.       — У меня допуск к личным делам.       — Ага. А мой номер телефона?       — Тоже, — диспетчер вздыхает, бросая взгляд на отражение в зеркале.       — А группу крови?       — Вторая положительная.       — А размер…       — Фламбе.       — Что? Я просто уточняю, насколько глубоко ты зарылся в моё личное дело. Ну так что, размер?       — Ты спать собираешься или устраивать допрос? — Роберт нажимает на газ чуть резче, чем следовало бы, отчего и его и Фламбе слегка бросает вперёд.       — Я поспал. Теперь не хочу, — глупо и играюще выпаливает Чед, как малый ребёнок, которому всё не то.       — Тогда молчи и дай послушать двигатель.       — Скучный у тебя двигатель. Японцы.       — Это твой двигатель…       Чед замолкает. Роберт снова смотрит в зеркало — тот зарылся носом в край пледа и, кажется, улыбается. Или просто щурится. Свет уже совсем нещадный, февральское солнце бьёт прямо в заднее стекло, высвечивает пыль на торпеде и отросшую щетину на скулах Чеда.       Он вообще не должен знать, как выглядит щетина Чеда с утра. Или то, как он спит, поджав колени к груди. Или то, что его переднее сиденье заклинило ещё в декабре, а он всё никак не доедет в сервис.       Роберт выбрасывает окурок в окно, хотя сам же на прошлой неделе подписывал приказ о штрафах за загрязнение территории. Затягивается пустотой.       В салоне тихо. Где-то за окном сигналит машина, дворник метёт тротуар с унылым шорохом, и утренний свет уже не розовый и не серый, а самый обычный, будничный, безжалостно-белый. Он останавливает машину у нужного дома, не заостряет внимание, старается не засматриваться и не запоминать.       — Чед, — говорит Роберт. — Иди домой.       — А ты? — он наконец открывает глаза полностью, не щурясь и фокусируясь на чужом лице, смотри в упор, в зеркало, и Роберт отводит взгляд первым. — Ты спать когда будешь?       — Доеду — лягу.       — Врёшь. Ты снова сядешь за отчёты. У тебя под глазами уже такие круги, будто ты с пандами за титул борешься.       — Спасибо за заботу.       — Не за что, — Фламбе садится, плед сползает с плеч, открывая мятую футболку и торчащие в разные стороны волосы. — Поднимешься?       — У меня смена через 8 часов, а я ещё планировал попасть домой, принять душ и поспать, — он смотрит куда-то вдаль, рассматривая окружающее пространство, которое зарёкся себе не запоминать пару минут назад.       — Не вижу препятствий, у меня есть диван, и ванна, и даже завтрак, — такому великодушию удивился бы и сам Чед, если бы не действовал дальше по принципу «Я пьян», хотя успел протрезветь.       Если бы ему было всё равно на Роберта.       — Ты так хочешь, чтобы я зашёл?       — Да. Пошли, а то вырубишься ещё где-то по дороге домой, а нам ходи ищи главный источник мемов про суицид, — непринуждённо выдаёт Чед, открывая дверь и выходя, дожидаясь Робби.       И Роберт выходит следом, идёт за ним домой, пьёт чай и перестаёт что-то помнить дальше. Вернее — разборчиво помнить. Просыпается он к вечеру на диване Фламбе, чуя с кухни запах чего-то жаренного и явно вкусного. Всё-таки смена прошла ничего, и даже пьяное «ничего» не сделало её хуже, быть может, даже дало начало чему-то новому в их жизнях.