like a volcano

      Наверное, всё было бы гораздо проще, если бы Джимин влюбилась в Минджон в какой-то конкретный момент. Это могло бы произойти внезапно, ярко и совершенно очевидно, как в дурацких романтических фильмах, где чувства обязательно возникают под красивую музыку и непременно в слоу-мо. Или однажды она бы просто посмотрела на Минджон и всё наконец встало на своё место, позволив подумать: «Вот оно. Это ты».       Тогда у этой истории было бы начало.       Ю могла бы назвать точную дату, вспомнить место, погоду и одежду, которая была на них в тот день, провести чёткую границу между временем, когда Ким перестала быть просто её лучшей подругой и стала чем-то большим. Но никакой границы не существовало, и именно в этом заключалась главная проблема.       Это всегда была только Минджон.       Нет, это не значит, что Джимин с детства хотела поцеловать её, пожениться или что-то в этом духе. Всё было иначе. Она просто была совершенно уверена, что не существует ни одной Вселенной, в которой они с Ким не проведут вместе всю жизнь.       Они всегда будут вместе. В будущем у них, конечно, появятся мужья – непременно красивые и успешные. Они будут жить неподалёку друг от друга (возможно, даже в соседних домах), встречаться по выходным, вместе ездить в отпуск и растить детей, которые, разумеется, тоже станут лучшими друзьями. А когда они состарятся, то будут сидеть на общей веранде и вспоминать, какими идиотками были в девятнадцать. Идеально.       Джимин никогда не сомневалась, что Минджон будет рядом. Даже когда представляла жизнь, которой ещё не существовало, она почему-то всегда оставляла для неё самое важное место – ближе всех остальных, независимо от того, кто ещё должен был появиться рядом с ними.       Тогда это казалось совершенно нормальным.       Теперь Ю уже не была в этом уверена.       Любовь не обрушилась на неё внезапно. Она подкрадывалась медленно, как маньяк из фильмов ужасов, и не было ничего удивительного в том, что Джимин не могла определить, когда именно нож наконец вонзился в её сердце и всё изменилось. А может, ничего и не менялось? Может, она просто слишком долго называла свои чувства другими словами?       Дружбой.       Привязанностью.       Привычкой.       Заботой.       Теперь Джимин могла только оглядываться назад и находить доказательства, разбросанные по всей их общей жизни. Маленькие моменты, которым раньше она не придавала никакого значения, но которые теперь складывались в настолько очевидную картину, что хотелось смеяться над собственной слепотой. В любом случае, Ю не могла наверняка сказать, когда именно влюбилась в Минджон, но знала одно: сколько бы она ни пыталась найти начало, каждый раз обнаруживала что-то, случившееся ещё раньше.       В семь лет это была разбитая коленка.       Джимин помнит даже не момент падения и пульсирующую боль, а Минджон, сидящую перед ней прямо на асфальте и хмурящуюся так сосредоточенно, будто от того, насколько аккуратно она приклеит пластырь, зависит жизнь её лучшей подруги. Пластырь был дурацкий, с мультяшными жёлтыми утятами, и держался отвратительно. Ким сначала долго мялась, а потом всё-таки призналась, что случайно уронила его липкой стороной на землю.       Ю тогда смеялась так сильно, что снова разодрала колено, мазанув им по каменному бордюру, а Минджон, конечно, обиделась. Пришлось отдать ей половину мороженого.       В девять лет это была школьная поездка, во время которой Ким укачало в автобусе. Она сидела бледная, несчастная и злая на весь мир, а Джимин держала её за руку почти два часа, хотя ладонь вспотела уже через первые десять минут и ей ужасно хотелось вытереть её о джинсы. Она так и не сделала этого, потому что каждый раз, когда пыталась хотя бы немного пошевелиться, пальцы её лучшей подруги сжимались крепче.       Тогда Джимин впервые подумала, что ей нравится быть нужной.       Поправочка! Нравится быть нужной не кому-то вообще, не родителям, учителям или друзьям.       Нравится быть нужной именно Минджон.       В одиннадцать лет случился их первый серьёзный скандал. Джимин уже не помнит, из-за чего именно они поссорились. Наверное, из-за какой-нибудь ерунды, которая в одиннадцать кажется концом света, а спустя несколько лет становится настолько незначительной, что даже не задерживается в памяти. Она помнит только, что Ким три дня с ней не разговаривала, садилась за другую парту и на переменах уходила к Ичжо и её тогдашней компании.       Три дня.       Всего три грёбаных дня, а Джимин чувствовала себя так, будто умирает.       Она злилась на Минджон, на тех девочек и на себя. Особенно на себя, потому что совершенно не понимала, почему ей настолько плохо. Другие люди тоже ссорились с друзьями и каким-то образом продолжали жить. Ю же не могла нормально есть, постоянно смотрела на телефон и каждый вечер придумывала десятки причин позвонить, а потом с гордостью отвергала каждую из них.       На четвёртый день Ким сама подошла к ней после уроков.       – Ты долго ещё будешь вести себя как идиотка?       – Пока ты не извинишься.       – За что?       Джимин понятия не имела. Ей просто нужно было ляпнуть что-то, чтобы избавиться от напряжения, которое давило ей на грудь многотонным грузом. Наверное, это отразилось у неё на лице, потому что Минджон вдруг фыркнула, Ю не выдержала и тоже рассмеялась, а через десять минут они уже сидели у неё дома, ели что-то найденное в холодильнике и спорили из-за фильма так, словно предыдущих трёх дней вообще не существовало.       Всё снова стало правильно.       Именно тогда Джимин впервые испытала это странное, почти болезненное облегчение, которое потом будет чувствовать каждый раз, когда её лучшая подруга к ней возвращается. Будто всё время, проведённое порознь, планета была немного смещён со своей оси, а потом Ким снова оказывалась рядом, и всё наконец вставало на место.       В тринадцать лет это была ревность. Конечно, тогда Джимин называла её не «ревностью», а «раздражением», потому что это слово казалось гораздо более разумным и не требовало никаких дополнительных вопросов.       Её раздражало, когда Минджон слишком много времени проводила с кем-то ещё, когда у неё появлялись новые подруги или она начинала рассказывать о людях, которых Джимин даже не знала. Но особенно раздражало, когда кто-нибудь нравился Ким больше, чем, по мнению Джимин, заслуживал.       Объяснение находилось всегда. Эта девочка плохо на неё влияет. Тот парень – идиот. Эта компания какая-то странная. Рядом с ними Минджон становится совсем на себя не похожа.       Джимин была удивительно талантлива в придумывании причин, почему Ким не стоит сближаться с другими людьми. И ещё талантливее в том, чтобы никогда не задавать себе самый очевидный вопрос. Почему её это вообще так волнует?       До четырнадцати лет у Минджон были длинные чёрные волосы.       Она почти всегда заплетала их в две косы, и Джимин настолько привыкла к ним, что перестала замечать. Они просто были частью её лучшей подруги, как и привычка морщить нос, когда она смеялась, или кусать губы, когда пыталась сосредоточиться. Иногда Джимин дёргала её за косу, чтобы позлить, или расплетала одну прямо посреди урока, а потом убегала, пока Минджон пыталась её догнать.       Однажды она даже связала концы обеих кос вместе, и Ким не разговаривала с ней до самого обеда.       Поэтому, когда после каникул Минджон появилась перед ней с короткими обесцвеченными волосами, Джимин сначала её не узнала.       Она просто стояла у школьных ворот и смотрела. Минджон что-то говорила. Кажется, спрашивала, почему Джимин застыла как идиотка, а потом рассмеялась и провела рукой по непривычно коротким светлым прядям, явно наслаждаясь произведённым эффектом.       Но Ю почти ничего не слышала.       С ней происходило что-то странное. На несколько секунд стало трудно дышать. Сердце вдруг ударилось о рёбра так сильно, что Джимин почувствовала, как оно застряло где-то в горле, а взгляд сам собой скользнул по лицу Минджон, её глазам, губам, шее, которую раньше скрывали длинные волосы.       – Ну? – Нетерпеливо спросила Ким. – Тебе нравится?       – Ужасно, – слишком быстро ответила Ю.       Минджон тут же перестала улыбаться.       – Правда?       Впервые в жизни Джимин захотелось забрать свои слова обратно. Обычно она даже не извинялась, потому что не считала себя виноватой за то, что просто говорит правду, но Ким выглядела такой грустной… ей просто не хотелось видеть её такой.       – Нет, извини, – пробормотала она, чувствуя, как начинают гореть щёки. – Всё выглядит нормально.       – Нормально?       – Красиво, ладно? – Огрызнулась Джимин. – Отстань.       Минджон просияла.       Она тут же начала рассказывать, как мама ворчала из-за испорченного полотенца, ванная ещё несколько дней пахла химией, а парикмахер трижды переспрашивал, действительно ли она хочет отрезать столько волос. Через несколько минут всё снова стало привычным: Ким болтала, Джимин делала вид, что слушает, и они вместе шли в школу, время от времени толкаясь плечами. Только что-то всё-таки изменилось.       Весь день Ю ловила себя на том, что смотрит на короткие светлые волосы, длинную шею, на то, как теперь выглядел профиль Минджон, когда она поворачивала голову. И каждый раз, когда лучшая подруга ловила её взгляд, Джимин находила какую-нибудь причину посмотреть в другую сторону.       Тогда она ещё не поняла, что именно произошло у школьных ворот, почему впервые в жизни почувствовала себя неловко рядом с человеком, которого изучила подробнее, чем саму себя. Она только знала, что Минджон стала красивой. То есть… не то, чтобы она раньше была некрасивой, просто тогда впервые за четырнадцать лет Джимин начала это замечать.       А ещё в четырнадцать Минджон впервые поцеловалась с мальчиком. Джимин узнала об этом через несколько часов, лёжа у неё на кровати и без особого интереса листая какой-то журнал. Ким рассказала обо всём между делом, слишком старательно изображая безразличие, а потом начала смеяться, потому что во время поцелуя он случайно стукнулся зубами о её зубы.       Джимин тоже засмеялась. Она поддразнивала Минджон, задавала глупые вопросы и даже заставила её несколько раз пересказать самые неловкие моменты, потому что это было смешно и потому что именно так, наверное, должна была вести себя лучшая подруга. А потом вернулась домой и почему-то проплакала, уткнувшись в подушку, почти час.       Она сказала себе, что просто устала; день был длинным, в школе навалилось слишком много всего, а дома мать снова чем-то её достала. Причин нашлось достаточно, и ни одна из них не имела никакого отношения к тому, что какой-то мальчик несколько часов назад целовал Ким. Главное, что на следующий день всё снова стало нормальным.       В пятнадцать Минджон уснула у неё на плече во время фильма. Джимин просидела неподвижно почти два часа, хотя рука затекла настолько, что потом она несколько минут не могла нормально пошевелить пальцами. Стоило разбудить её или хотя бы немного изменить положение, но ей не хотелось.       Она смотрела на её лицо в мерцающем свете телевизора и размышляла, почему никогда раньше не замечала, какие у Ким длинные ресницы и как немного приоткрываются её губы во сне. Или замечала, но просто не позволяла себе думать об этом слишком долго?       В шестнадцать у неё появился Джэук. Он был «нормальным», то есть общепризнанно красивым и достаточно популярным, чтобы Джимин могла, не стесняясь, появляться с ним на людях. К тому же временами он становился достаточно внимательным, чтобы ей было приятно находиться рядом. Стоит ли ждать от «школьного» парня большего? Вряд ли.       Первым человеком, которому она рассказывала обо всём, всё равно оставалась Минджон.       После свиданий с Джэуком она звонила ей. После ссор с ним шла к ней. Когда происходило что-нибудь хорошее, Джимин сначала думала о том, как расскажет об этом Минджон, и только потом вспоминала, что вообще-то у неё есть парень, с которым принято делиться подобными вещами.       Когда Джэук впервые сказал, что любит её, Ю всю ночь не могла уснуть. Она лежала в темноте, смотрела в потолок и пыталась понять, почему эти слова не вызвали в ней ничего из того, что должны были вызвать. А утром почему-то первым делом захотела увидеть Ким.       В семнадцать они однажды напились на какой-то вечеринке, и Минджон заснула рядом с ней, положив голову ей на живот. Джимин до сих пор помнит тяжесть её тела, тёплое дыхание, пробивающееся сквозь тонкую ткань футболки, и длинные пальцы, во сне случайно сжавшие край её одежды. Она провела рукой по её волосам. Они оказались куда мягче, чем ей казалось.       Никто в комнате на них не смотрел, и Ким спала слишком крепко, чтобы что-нибудь заметить. Ю могла остановиться в любой момент, убрать руку и сделать вид, что ничего не произошло, но не сделала этого. Её пальцы продолжали медленно скользить по светлым прядям лучшей подруги, иногда касаясь виска, и она сидела так до тех пор, пока не начала трезветь достаточно, чтобы почувствовать себя странно.       Утром Минджон ничего не помнила, а Джимин была почти благодарна ей за это.       В восемнадцать всё стало хуже. Или лучше.       Она до сих пор не может сказать наверняка.       Минджон изменилась. Не внезапно, конечно, и, наверное, не сильнее, чем меняются все люди в восемнадцать. Просто однажды Джимин заметила то, чего раньше почему-то не замечала: другие люди тоже начали на неё смотреть. Они задерживали взгляд чуть дольше необходимого, пытались флиртовать, искали овод заговорить или случайно прикоснуться.       Терпеть это было невыносимо.       Каждый раз внутри Джимин поднималось знакомое раздражение, только теперь находить ему объяснения становилось всё сложнее. Она больше не могла убедить себя, что все эти люди плохо влияют на Минджон или просто ей не подходят. Иногда они были совершенно нормальными.       Наверное, именно это раздражало сильнее всего.       В такие моменты Джимин хотелось подойти ближе, положить руку Ким на талию или обнять её за плечи. Сделать хоть что-нибудь, чтобы все вокруг поняли то, чего до конца не понимала даже она сама.       Что Минджон, блять, её. И только её.       Это была ужасная мысль.       Эгоистичная. Неправильная. Совершенно несправедливая.       Особенно потому, что сама Джимин никогда не обещала принадлежать Минджон в ответ.       Итак, всё сводится к тому, что Ю не просыпается однажды утром с пониманием того, что влюблена в свою лучшую подругу, потому что это чувство давно живёт внутри неё. Оно меняется вместе с ней, взрослеет, становится сложнее, но не исчезает. Нет, никогда не исчезает.       Однажды Минджон сидит на её кровати, скрестив ноги и сгорбившись над учебником, и грызёт кончик карандаша.              Джимин смотрит на её губы.       Сначала это происходит совершенно бессознательно и просто потому, что всегда смотрела на Минджон. Она знает её лицо лучше собственного. Может с закрытыми глазами вспомнить маленькую родинку возле губ, изгиб бровей, едва заметный шрам на подбородке, знает, как меняется её выражение перед смехом, как она поджимает губы, когда злится, но пытается этого не показывать, как слегка морщит нос, когда чем-то недовольна.       В этом нет ничего странного.       Странной кажется только мысль, которая внезапно появляется в голове.       «Я хочу её поцеловать».       Мысль настолько нелепая и одновременно настолько простая, что мозг не сразу понимает, что с ней делать.       Поцеловать Минджон…       Ну и что?       Люди целуются. Подруги целуются, когда пьяны. Наверное. Возможно, даже чаще, чем принято признавать. Можно было бы сделать это в шутку, а потом рассмеяться и забыть. Можно было бы сказать, что Джимин просто любопытно. Это не обязательно должно что-то значить.       Только мысль почему-то не исчезает.       Нет, она остаётся с Джимин и начинает появляться в самые неподходящие моменты.       Минджон прижимается к ней во время ночёвки, устраиваясь удобнее под одним одеялом, и Джимин вдруг слишком отчётливо чувствует каждую точку соприкосновения их тел. Колено Минджон, случайно зажатое между её ног. Тёплую ладонь, лежащую где-то возле живота. Дыхание, которое касается её шеи и заставляет кожу покрываться мурашками.       Она целует Джэука и думает о том, каково было бы поцеловать Минджон.       В первый раз она списывает это на случайность.       Во второй – на дурацкую мысль, которая просто застряла в голове как назойливая попсовая песня.       В третий она злится на себя.       В четвёртый старается целовать Джэука сильнее, сосредоточиться на его губах, руках, запахе, на чём угодно, лишь бы перестать представлять совершенно другого человека.       Не помогает.       Она целует Джэука и думает о Минджон.       Она целует Джэука и думает, что губы Минджон наверняка мягче.       Она целует Джэука и вспоминает, как Минджон кусает нижнюю губу, когда нервничает.       Она целует Джэука и думает о том, что должна целовать Минджон.       На тренировке Ким садится на траву и наклоняется вперёд, растягивая ноги, а Джимин слишком долго смотрит на неё, прежде чем наконец понимает, куда именно направлен её взгляд.       В раздевалке Ким стягивает через голову футболку, оставаясь в одном спортивном топе, и Джимин почти сразу отворачивается.       Раньше она бы этого не сделала. То есть… они переодевались вместе сотни раз, спали в одной кровати, видели друг друга почти в любом возможном состоянии. В этом никогда не было ничего особенного.       Минджон просто была Минджон.       Но теперь Джимин делает вид, что ничего не изменилось, и от этого появляется странное ощущение, будто она что-то скрывает. Будто между ними появилась невидимая граница, которую видит только она. Будто кто-то ещё может заметить эту разницу.       Хуже всего то, что Минджон точно заметит.       Она всегда замечала.       Поэтому Джимин становится осторожнее. И одновременно – совершенно беспомощной, как бы парадоксально это ни звучало. Стоит Минджон потянуться за чем-нибудь и случайно обнажить полоску кожи на животе, как взгляд Джимин сам опускается туда. Стоит ей положить голову на плечо Джимин, как та перестаёт нормально дышать.       Она убеждает себя, что это может быть нормально. Простое любопытство. Близость. Они слишком долго знают друг друга, вот и всё. Девушки сравнивают друг друга. Замечают чужие тела. Иногда думают странные вещи.       В этом нет ничего особенного.       Вот только Джимин хочет прикоснуться к ней. Хочет узнать, каково это – поцеловать её не в щёку и не в висок, не в шутку и не случайно. Хочет, чтобы Минджон посмотрела на неё так, как никогда раньше не смотрела.

***

      В тот вечер, когда они наконец целуются, Минджон сидит на кровати Джимин, поджав под себя одну ногу и прижав к коленям альбом для рисования. Она уже почти час выводит на плотной бумаге короткие, быстрые штрихи, время от времени хмурится, стирает особенно неудачные линии и снова склоняется над листом так низко, что светлые волосы падают ей на лицо.       Джимин сидит рядом, прислонившись спиной к стене, и делает вид, что читает журнал.       Получается, честно говоря, отвратительно. За последние десять минут она перевернула одну и ту же страницу несколько раз и не запомнила ни единого слова. Всё её внимание сосредоточено на Минджон: на том, как она прикусывает нижнюю губу, когда особенно старается, постукивает карандашом по краю альбома, иногда отстраняется, прищуривается, оценивая рисунок, а потом недовольно морщит нос.       Джимин ужасно сильно хочется узнать, что она рисует. Ещё сильнее ей хочется узнать, рисует ли Ким когда-нибудь её.       Она думает об этом неприлично часто. Представляет, как однажды случайно найдёт среди бесконечных набросков свои профиль, руки или глаза. Что-нибудь достаточно маленькое и незначительное, чтобы Минджон могла сделать вид, будто это ничего не значит, но достаточно личное, чтобы Джимин потом неделями прокручивала это в голове.       Иногда ей кажется, что это был бы лучший комплимент в её жизни. Не слова от Джэука. Не взгляды других людей. Не бесконечные признания в том, какая она красивая, талантливая или замечательная. Нет, просто доказательство того, что лучшая подруга смотрит на неё достаточно долго, чтобы запомнить.       Сегодня они почти весь день провели вместе. Бродили по торговому центру, спорили о музыке, ели картошку фри из одной коробки, хотя Джимин купила себе отдельную, и Минджон в очередной раз возмущалась тем, что Ю постоянно таскает её еду. Потом Джимин почти полчаса уговаривала её купить новую рубашку, потому что цвет идеально подходил к её волосам, а Минджон почти полчаса утверждала, что выглядит в ней «как тот придурок из рекламы».       В итоге рубашка всё равно лежит в пакете возле кровати.       Такие моменты Джимин любит особенно сильно. Они позволяют ей чувствовать себя нужной. Полезной. Не просто человеком, которого Минджон терпит рядом по привычке, потому что они знают друг друга почти всю жизнь, а кем-то, чьё мнение действительно имеет значение. Наверное, именно поэтому ей так хочется знать, что Минджон тоже замечает её, что среди всех этих случайных линий, лиц и пейзажей когда-нибудь появлялась она.       Джимин снова смотрит на её губы, и мысль, которая последние месяцы то исчезает, то возвращается, возникает в голове с пугающей простотой.       Они должны поцеловаться.       Джимин переводит взгляю на часы. Время кажется подходящим: не слишком поздно, чтобы Минджон попыталась отмазаться тем, что должна вернуться домой, но при этом достаточно поздно, чтобы всё происходящее можно было списать на усталость, глупость или что угодно ещё. Это удобно.       Трусливо, конечно, но всё равно удобно.       Ладони начинают потеть. Джимин незаметно вытирает их о шорты и делает несколько глубоких вдохов, пытаясь убедить себя, что в этом нет ничего страшного.       Это всего лишь Минджон, не так ли?       Ким Минджон, которая видела её с температурой, разбитым носом, после провального экзамена и в тот ужасный период, когда Джимин решила самостоятельно подстричь себе чёлку и потом неделю ходила в капюшоне. Её лучшая подруга, которая знает о ней практически всё.       Ничего страшного произойти не может. Наверное.       Ю откладывает журнал и придвигается ближе.       – Эй.       Минджон вздрагивает и захлопывает альбом. Это происходит настолько быстро и неожиданно, что любопытство берёт верх над всеми остальными чувствами.       – Что ты там рисуешь?       – Ничего.       – Покажи.       – Нет.       – Минджонги.       – Отвали, Джимин!       Несколько секунд они смотрят друг на друга. Минджон демонстративно убирает альбом себе за спину, словно это окончательно решает проблему. Джимин запоминает этот жест и решает, что обязательно доберётся до рисунка позже.       Сейчас у неё другая проблема.       – Мне только что пришла в голову одна идея.       Ким сразу смотрит на неё с подозрением.       – Мне уже не нравится.       Джимин закатывает глаза, хотя сердце уже колотится где-то в горле. Она должна сделать всё правильно и не дать лучшей подруге понять, что эта мысль появилась не сегодня и не минуту назад, а живёт в ней уже слишком долго. Нужно провернуть всё так, будто идея действительно только что пришла ей в голову.       – Мы должны поцеловаться.       На несколько секунд в комнате становится тихо. Минджон смотрит на неё.       – Что?       Джимин чувствует, как всё внутри начинает пульсировать, но заставляет себя улыбнуться.       – У тебя уши заложило? Ты. Я. Целуемся.       – В смысле... в губы?       Её растерянность выглядит настолько мило, что сердце Ю сжимается от боли.       – Да, обычно люди именно в губы и целуются.       – Я знаю, как люди обычно целуются, – раздражённо отвечает Минджон. – Просто не понимаю, почему ты предлагаешь это мне.       О’кей, это самая сложная часть. Правдивый ответ звучит примерно так: «потому что я думаю об этом несколько месяцев»; «потому что я смотрю на твои губы чаще, чем должна»; «потому что иногда, когда ты засыпаешь рядом со мной, я лежу неподвижно и считаю сантиметры между нами»; «потому что мне кажется, что, если я хотя бы раз тебя поцелую, всё наконец станет понятно». Но Джимин, разумеется, не говорит ничего из этого.       – Практика.       – Что?       – Ну... – она пожимает плечами, отчаянно стараясь выглядеть максимально безразлично. – Ты ни с кем нормально не целовалась. Я могу помочь.       Выражение лица Минджон меняется всего на секунду. Что-то мелькает в её взгляде; слишком быстро, чтобы Джимин успела понять, что именно. Удивление? Растерянность? Что-то ещё?       Ей отчаянно хочется спросить, но она сдерживается.       – Мне не нужна помощь.       Чёрт.       – Мне нужна!       Слова вырываются раньше, чем Джимин успевает придумать хоть какое-то нормальное объяснение. Минджон хмурится.       – В чём?       – В... – Ю лихорадочно перебирает варианты. – Джэук ужасно целуется.       Она уже жаловалась на него раньше, поэтому ложь звучит достаточно убедительно. По крайней мере, Джимин хочется в это верить.       – И?       – И я подумала, что мне нужно объяснить ему, что он делает не так.       Минджон смотрит на неё ещё более подозрительно.       – Поэтому ты хочешь поцеловать меня?       – Да.       – Это самая странная логика, которую я когда-либо слышала.       – Нет, это совершенно нормальная логика.       – Джимин.       – Что?       – Ты уже умеешь целоваться. Просто воспользуйся этим.       Ладно, звучит разумно. Джимин фыркает и скрещивает руки на груди, пытаясь одновременно сохранить достоинство и срочно придумать новый аргумент. Желательно более адекватный.       – Ну, да, но я не умею учить. Если ты будешь что-то делать неправильно, я смогу потренироваться объяснять тебе, как делать правильно. А если ты вдруг окажешься хороша, то я хотя бы пойму, чего именно мне не хватает с Джэуком.       Она заканчивает и мысленно хлопает себя по плечу.       Гениально!       Абсолютно гениально!       Минджон смотрит на неё так, словно только что услышала самое больше чуши, чем за всю свою жизнь.       – Это глупо.       Улыбка Джимин немного меркнет.       – Ну и ладно.       Она отодвигается раньше, чем успевает показать, насколько сильно её задел отказ. Конечно, Минджон не обязана соглашаться. Джимин вообще не должна была спрашивать.       Глупая идея.       Ужасная идея.       Наверное, теперь Минджон всё поймёт. Если уже не поняла. Это всё испортит!       – Джимин.       – Что?       – Ты сейчас будешь дуться на меня?       – Я не дуюсь.       – Дуешься.       – Я просто сказала «ну и ладно».       – Да, но прозвучало это так, будто ты на меня обиделась. Как в тот раз, когда я не захотела ехать с твоей семьёй в парк аттракционов.       Джимин сжимает челюсть.       – Я не собираюсь тебя заставлять.       Что-то в лице Минджон меняется.       – Я знаю.       – Тогда забудь о том, что я вообще это предлагала.       – Я не говорила, что не хочу этого делать.       Ю замирает. Ким тоже. Кажется, она сама не ожидала, что скажет это вслух.       – Что?       – Господи, – Минджон закатывает глаза, но кончики её ушей уже краснеют. – Не заставляй меня повторять.       Бабочки в животе превращаются в настоящее стихийное бедствие.       – Так ты согласна?       – Я... ну, наверное. Если тебе это действительно поможет.       Джимин приходится приложить нечеловеческие усилия, чтобы не улыбаться слишком широко.       – Поможет.       Ложь. Она понятия не имеет, поможет ли это хоть чему-нибудь.       Они садятся ближе друг к другу. Минджон откладывает альбом на край кровати, а Джимин устраивается рядом, подтянув одну ногу под себя. Их колени соприкасаются. Всего лишь лёгкое касание, но этого оказывается достаточно, чтобы всё внезапно стало слишком настоящим.       Ким напряжена. Ю тоже, но надеется, что скрывает это лучше.       – Ладно, – говорит она тихо. – Просто закрой глаза.       – Зачем?       – Потому что люди обычно закрывают глаза, когда целуются.       Минджон закрывает глаза, и Джимин забывает, как дышать.       Она столько раз представляла этот момент, что была уверена: когда он наконец случится, она будет готова. В её голове всё всегда происходило легко. Естественно. Она просто наклонялась, Ким отвечала, и дальше всё каким-то необъяснимым образом становилось понятно.       В реальности Минджон сидит перед ней с закрытыми глазами, чуть нахмурив брови, будто ждёт не поцелуй, а прививку, и Джимин просто смотрит на её губы.       – Ты вообще собираешься...       Джимин целует её прежде, чем она успевает закончить.       Первое прикосновение получается неловким, быстрым, слишком осторожным, и Ю уже собирается отстраниться, но Минджон вдруг подаётся вперёд.       Всё внутри Джимин разом вспыхивает.       Она осторожно касается ладонью её щеки и снова тянется к ней, на этот раз медленнее, позволяя себе наконец почувствовать происходящее. Первые несколько секунд Минджон отвечает неуверенно, будто всё ещё пытается понять, что делать, а потом словно что-то меняется. Ким наклоняет голову, подстраивается под чужие движения, перестаёт сидеть неподвижно.       Ю внезапно осознаёт, что совершила ужасную ошибку, потому что это намного лучше, чем в её фантазиях.       Минджон тёплая. Её пальцы неожиданно сжимают ткань футболки Джимин, и от этого простого движения сердце ударяется о рёбра так сильно, что становится больно. Она столько месяцев думала о том, каким будет этот момент, но ни одна фантазия не подготовила её к тому, что её лучшая подруга будет именно такой.       Джимин отстраняется первой. Ким тяжело дышит. Щёки у неё красные, губы чуть приоткрыты, а в глазах застыло выражение, которое Ю снова не может прочитать.       Она заставляет себя улыбнуться, будто внутри неё только что не перевернулся весь мир.       – О, – тихо произносит Джимин. – А у тебя неплохо получается, щеночек.       И только потом понимает, что теперь ей придётся каким-то образом жить дальше, зная, каково это – целовать Ким Минджон.