like a volcano

      Требуется меньше пары часов прежде, чем обычная «девчачья ночь» в комнате Йеджи перерастает в настоящую вечеринку со всеми вытекающими подробностями в виде пьяной Суа, пытающейся позвонить одному из своих парней, искренне растерянной Джису и флиртующими Ичжо и Эри. Обычно Рюджин такое нравится.       Да, когда-то, – чуть раньше, чем вечность назад, – она была тихой девочкой. Серьёзно. Ей нравилось не дрыгаться в центре комнаты под музыку, от громкости которой закладывает уши, а сидеть на подоконнике с какой-нибудь классической книгой типа «Джейн Эйр». Ей нравилось гулять; не убегать из дома, чтобы хотя бы на время отвлечься от висящего в воздухе аромата перегара, а именно прогуливаться по тихим улочкам, наслаждаясь ощущением ветра на своей коже.       И ей нравилось… что ей нравилось? Чувство трезвости?       Она ухмыляется, вспоминая, как в двенадцать из любопытство отпила немного из отцовской алюминиевой банки и тут же сплюнула эту жидкость себе под ноги. На вкус то пойло было отвратительным, таким липким, что словно въелось в её горло, а его пузырьки неприятно щекотали язык. Тогда Шин мысленно пообещала себе, что больше не притронется ни к чему алкогольному.       Что ж, оказалось, что иногда правильное от неправильного отделает всего один выстрел.       Нежно отмахнувшись от Суа, которая повисает на её шее как очень пьяная и дружелюбная коала, Рюджин выходит на балкон, опирается локтями на перила. Где-то там, – внизу, – двор мотеля тонул в жёлтом свете редких фонарей. Где-то хлопает дверца машины, кто-то громко смеётся, кто-то зовёт друзей обратно в дом, но всё это кажется далёким, словно происходит в совершенно другом мире.       Ночной воздух оказывается неожиданно холодным. Он резко бьёт по лицу, и от этого в голове становится чуть яснее.       Она не сразу замечает, что дверь на балкон снова открывается. Йеджи появляется в проёме чуть неуверенно, на секунду задерживается, будто проверяя, насколько твёрдо стоит на ногах, а затем выходит наружу. Она слегка пьяна; ровно настолько, чтобы движения стали мягче, а взгляд теплее, но недостаточно, чтобы потерять привычную собранность.       – Вот ты где, – её голос тягучий, сонный и настолько тихий, что Рюджин даже не сразу понимает, что к ней кто-то обращается.       – Внутри слишком шумно.       – А ты всегда убегаешь, когда шумно?       Шин фыркает.       – Я не убегаю.       – Конечно, – Йеджи улыбается, прислоняясь плечом к стене рядом с дверью. – Просто стратегически ретируешься.       – «Ретируешься»? – Фыркает Рюджин. – Что это вообще за слово? Ты его из какой-то книги вытащила? «Три тысячи забытых слов для зануд»?       – «Три тысячи пятьсот забытых слов» вообще-то, – невозмутимо поправляет Хван.       – Оно и видно.       Йеджи поправляет волосы, и рукав футболки незаметно сползает с плеча, открывая тонкую линию ключицы. Свет фонаря касается светлой кожи, длинные пальцы медленно убирают пряди назад, и Рюджин с досадой ловит себя на том, что снова смотрит слишком долго. Это начинает раздражать.       Ещё до знакомства с Йеджи она иногда замечала красивых девушек. Могла засмотреться, отметить про себя улыбку или глаза и тут же забыть. Но с Йеджи всё почему-то работает иначе. В ней словно вообще нет ничего, к чему можно придраться. Типа… буквально. Она умная, спортивная, с фигурой, за которую можно отдать миллион долларов, и бюджетом маленькой европейской страны на пластиковой карте.       Ну и как, блять, в такую не влюбиться?       – Ты тоже сбежала? – спрашивает Рюджин, наконец заставляя себя отвести взгляд.       Хван едва заметно качает головой.       – Нет, просто подумала, что должна найти тебя.       Йеджи отталкивается плечом от стены и подходит ближе, останавливаясь рядом с ней у перил. Несколько секунд она молча смотрит во двор, потом запускает руку в карман широких джинсов и достаёт помятую пачку сигарет.       Рюджин вопросительно вскидывает бровь.       – Ого.       Блондинка бросает на неё короткий взгляд.       – Что?       – Никогда бы не подумала, что ты куришь.       – Я и не курю.       – Очень убедительно, – улыбается Шин.       Отвечая на её улыбку тем же, Хван выуживает из пачки тонкую сигарету, обхватывает её губами.       – Ладно. Возможно, иногда я всё же курю. Но тебе всё равно не следует этого делать.       – Богатые тоже иногда разрушают себе лёгкие?       – Конечно. Просто делают это немного дороже.       Рюджин фыркает.       – Так и знала.       Йеджи щёлкает зажигалкой. Огонёк на мгновение освещает её лицо, выхватывая из полумрака спокойные черты и мягкий изгиб губ. Она прикрывает сигарету ладонью от ветра, делает первую затяжку и медленно выдыхает дым куда-то вверх.       Рюджин ненавидит признавать подобные вещи, но это выглядит до смешного красиво.       Наверное, если бы кто-нибудь другой стоял сейчас рядом с ней, прислонившись к перилам и куря с таким невозмутимым видом, она бы закатила глаза и начала читать лекцию о том, что курение придумали не для подобного пафоса и бла-бла-бла, но всё же сейчас рядом с ней именно Хван. И она каким-то совершенно несправедливым образом умудряется выглядеть так, будто снимается в рекламе дорогих духов.       Это бесит. Особенно потому, что она, кажется, вообще не старается.       Рюджин поспешно отворачивается к тёмному двору.       – Знаешь, это очень плохо влияет на здоровье.       – Правда?       – Угу.       – Спасибо, что предупредила. А то я уже собиралась стать врачом.       Шин невольно улыбается.       – Поздно. Тебя уже не возьмут.       – Почему?       – Слишком красивая. Пациенты будут выздоравливать не из-за лечения, а потому что постесняются умереть у тебя на глазах.       Йеджи неожиданно смеётся. Это не так вежливо, как бывает, когда Хван реагирует на шутки учителей или парней типа того придурка, с которым встречалась с Джимин, и не слегка флиртующе, как с Джису. Нет, всё ощущается иначе.       Рюджин слышит этот смех впервые, и почему-то ей кажется, что ради него вполне можно было выйти на этот чёртов балкон.       Блондинка ещё несколько секунд улыбается, глядя куда-то перед собой, а потом снова подносит сигарету к губам. Оранжевый огонёк на мгновение вспыхивает в темноте, отражаясь в её глазах.       – Чего? – Спрашивает она, заметив, что Рюджин продолжает смотреть на неё.       Шин тут же отворачивается.       – Ничего.       – Врёшь.       – Конечно. Я же преступница.       – Это не имеет никакого отношения к...       – И курильщица. А ещё постоянно пью. Да, ты мне уже всё это говорила.       Йеджи качает головой.       – Ты невыносима.       – Мне говорили.       Она отвечает слишком быстро, почти автоматически. Обычно после таких фраз люди смеются, но Хван почему-то молчит. Рюджин искоса смотрит на неё и понимает, что та больше не улыбается.       Нет, теперь она стоит, опершись локтями о перила, и задумчиво наблюдает, как дым медленно растворяется в ночном воздухе.       – Что? – Не выдерживает Рюджин.       – Ничего.       – Вот теперь врёшь ты.       – Я просто думаю, – отмахивается Хван. – Ничего особенного.       – Да, это сложно.       – Да иди ты нахер.       Рюджин театрально вздыхает.       – Опять оскорбления.       – Это не оскорбление.       – Тогда приглашение? – Йеджи поворачивается к ней. Её палец опускается на шею Шин и мягко скользит по напряжённой гортани к краю футболки. Её острый ноготок вжимается в кожу во впадинке между ключиц. – Я вообще-то предпочитаю кое-что другое, знаешь ли.       – Ты сегодня какая-то странная.       – Я выпила две банки пива.       – Две банки? – Шин изображает искреннее удивление. – Господи, да ты настоящая оторва.       Хван снова смеётся, но на этот раз тише.       – Не издевайся.       – Даже не думала, – она делает короткую паузу и добавляет уже спокойнее: – Хотя, если честно... мне нравится.       – Что именно?       – Видеть тебя такой.       Йеджи вопросительно склоняет голову.       – Какой?       Рюджин открывает рот и тут же понимает, что понятия не имеет, как закончить эту мысль. Расслабленной? Живой? Настолько красивой, что хочется упасть перед ней на колени и просто целовать, пока не опухнут губы?       Последнее она мысленно вычёркивает сразу же.       – Более... нормальной, – наконец произносит она.       – Это, наверное, самый странный комплимент, который я когда-либо получала.       – Твои француженки были в этом лучше?       – Мои француженки пользовались языком немного иначе. Но это тоже было приятно.       Они снова замолкают. Шин чувствует, как её сердце бьётся о рёбра настолько быстро, словно хочет их сломать и упасть прямо к ногам Йеджи. И пусть она делает что хочет. Эта девушка может наступить на её сердце, раздавить его, выбросить или забрать себе, и Рюджин не скажет ни слова против, потому что… ну, это Хван Йеджи, и этим всё сказано.       Где-то внутри комнаты кто-то переключает песню, и через приоткрытую дверь до них долетает приглушённый гул басов. Суа радостно кричит, раздаются хлопки, а потом общий смех. Йеджи бросает взгляд в сторону двери.       – Нас, наверное, уже потеряли.       – Пусть.       Рюджин говорит это раньше, чем успевает подумать. Хван переводит взгляд обратно на неё.       – Пусть?       Шин пожимает плечами, не отрывая глаз от двора.       – Здесь спокойнее.       Вместо ответа Йеджи делает последнюю затяжку, тушит сигарету о металлические перила и становится так, что их с Рюджин разделяет меньше, чем пять сантиметров. Плечо касается плеча. Аромат её тела, – что-то глубокое, с нотками вишни и сигарет, – наполняет лёгкие, поэтому Шин тратит все силы, чтобы запечатать его внутри, запомнить навсегда.       Жалко ли это? Определённо.       Собирается ли Рюджин что-то с этим делать? Не-а!       – Да, – кивает Хван, пока её взгляд исследует лицо Шин. – Здесь действительно лучше.       Они стоят рядом ещё несколько минут. Рюджин всегда считала подобное молчание чем-то неловким. Обычно она заполняла любую паузу первой попавшейся шуткой, нелепым вопросом или откровенной глупостью, лишь бы не оставаться наедине с собственными мыслями, но сейчас почему-то не хочется.       – Ты всё время так смотришь? – Неожиданно спрашивает Йеджи.       – Как?       – Как будто ты ищешь повод, чтобы начать надо мной смеяться.       Уголок губ Рюджин едва заметно дёргается. Она поворачивается к Йеджи всем корпусом, сокращая и без того небольшое расстояние между ними. Теперь их разделяют считанные сантиметры. Рука сама собой ложится ей на талию – туда, где край футболки чуть приподнимается, открывая полоску тёплой кожи.       На кончиках пальцев она ощущается удивительно мягкой и гладкой, и это так приятно, что Шин по привычке хочется одёрнуть руку, потому что она понимает, что этого не заслуживает. Ей вообще не следует ждать ничего хорошего.       – А он нужен?       – Какая же ты вредная.       – Да, мне говорили. Спасибо.       Она не убирает руку с её талии, а Йеджи почему-то не отстраняется. Только продолжает спокойно смотреть ей в глаза.       – Ты вообще умеешь говорить серьёзно?       Вопрос застаёт Рюджин врасплох. Она машинально пожимает плечами.       – Иногда.       – И когда было в последний раз?       Рюджин открывает рот, собираясь привычно отшутиться.       «Когда меня задержали».       «Когда проиграла спор».       «Когда закончились сигареты».       Любой из этих ответов подошёл бы, но почему-то ни один не произносится вслух. С Йеджи ей совершенно не хочется шутить. Есть в ней что-то, что заставляет Шин будто выворачивать душу наизнанку, вываливать всё, что годами копилось внутри, и по-щенячьи (едва не виляя хвостом) надеяться, что Хван это примет.       Глупо и жалко, конечно, но Рюджин никогда и не считала себя сильной. Она слаба во всём; особенно в чувствах.       – Когда сказала, что ты мне нравишься.       Йеджи замирает. Она ничего не отвечает, и это молчание оказывается гораздо тяжелее любых слов. Рюджин чувствует, что если сейчас не сделает этого, то уже никогда не решится, если только снова не стащит у матери её «таблетки от тревожности».       Алкоголь заглушает остатки осторожности, и она медленно подаётся вперёд, не сводя глаз с лица Йеджи. Та не двигается.       Ещё немного, и между ними не останется ничего.       Но в самый последний момент Йеджи резко отворачивает голову.       Губы Рюджин лишь скользят по её щеке. Она застывает, не сразу понимая, что произошло. Хван осторожно, но решительно снимает её руку со своей талии и делает шаг назад, увеличивая расстояние между ними.       – Тебе не стоило этого делать.       Шин нервно усмехается, стараясь сделать вид, что ничего особенного не произошло.       – Да ладно...       – Нет.       В голосе Йеджи больше нет ни улыбки, ни той мягкости, с которой она разговаривала ещё минуту назад. Она устало проводит ладонью по лицу и тяжело выдыхает.       – Ты пьяна.       – И что?       – И именно поэтому я не хочу, чтобы ты завтра проснулась и решила, что между нами что-то было.       Рюджин криво улыбается.       – Но если бы было…       – Нет, – Хван долго смотрит ей в глаза, будто пытается обдумать ответ, а потом качает головой. – Ты милая, Рюджин, правда, но мне кажется, что ты путаешь привязанность или благодарность с влюблённостью. Мне просто не хочется связывать себя обязательствами с таким человеком.       – Каким «таким»? Ненадёжным? Проблемным? Жалким?       – Нет.       – Тогда какая я? – Шин подходит к ней почти вплотную. – Я хочу знать.       Йеджи качает головой.       – Так будет лучше.       Она даже не пытается её утешить, лишь мягко отстраняет Рюджин от себя и скрывается за дверью.       – Конечно… и на что ты надеялась? Ты никогда не заслужишь кого-то настолько хорошего. Просто смирись с этим.