1+1

В подвале их дома царит полумрак, который рассеивается лишь отблесками черных свечей, установленных по периметру круга, нарисованного мелом на бетонном полу. В центре круга лежало бездыханное тело. Ноли стоял на коленях за пределами круга. Его пальцы впивались в собственные колени до боли. В ушах стоял остаточный гул от произнесённых на непонятном, щелкающем языке. Ритуал, найденный в самых темных уголках сети. Цена была проста и ужасна. — Я согласен. Забери что угодно. Верни его. Холод, исходивший от круга, сменился леденящим жаром. Воздух заколебался, и свет свечей погас. На мгновение воцарилась абсолютная, давящая чернота. А затем в ней проступило нечто. Не форма, а скорее искажение, сгусток невыносимой пустоты, которая смотрела на него. В висках застучало. А затем мир начал угасать. Цвета первыми потеряли насыщенность. Ярко-желтый свитер Эллиота стал блеклым, будто выцветшим на солнце. Затем контуры предметов поплыли, расплылись в акварельных разводах. Свет от возродившихся свечей превратился в несколько размытых, дрожащих пятен. Ноли зажмурился, пытаясь удержать образ. Ему было страшно, до тошноты страшно. Но сильнее страха была одна мысль, ставшая мантрой: "Лишь бы он дышал. Лишь бы он жил." Он заставил себя открыть глаза в последний раз. Он сосредоточился на лице в центре круга, стараясь разглядеть каждую его черту, каждую родинку и ресницу. Он пытался запечатлеть этот образ в своей памяти навсегда. Нежность в уголках губ, лёгкая усталость под глазами после долгой смены — всё это было совершенством. И в этот миг, в самый последний миг ясности, грудь Эллиота дрогнула. Слабый, едва заметный вздох поднял и опустил её. Сердце Ноли рванулось вперёд, готовое выпрыгнуть из груди. Он потянулся, забыв обо всём... и мир окончательно поглотила тьма. Последнее, что он видел, было лицо оживающего Эллиота. Он унёс этот образ с собой в новую, вечную ночь. Лучшего прощания с миром света он и придумать не мог. Хакер замер. Звуки обрушились на него с новой, пугающей интенсивностью: его прерывистое дыхание, далекий скрип дома, слабый стон, донесшийся из круга... Эллиот! Ноли рванулся вперёд, забыв, где круг, где пол. Колени больно ударились о бетон, ладони потерли поверхность. Он полз, отчаянно ощупывая пространство перед собой, пока пальцы не наткнулись на ткани одежды, а затем — на тёплую, живую кожу щеки. — Элли... — он припал к нему, чувствуя под ладонью ритмичный, сильный пульс на шее. Живёт. Горячая слеза скатилась по его щеке и упала на лицо Эллиота. Он прижался лбом к плечу возлюбленного. Эллиот судорожно вдохнул. Воздух ударил в лёгкие резко и больно, заставив закашляться. Глаза, залитые липким мраком, медленно открылись. Зрение плыло, в темноте подвала с трудом проступали лишь размытые очертания. Первой осознанной мыслью было: "Где я?" Второй, острой и мгновенной: "Ноли?" Он попытался пошевельнуться, и тогда почувствовал тепло. Эллиот медленно повернул голову, и в расфокусированном зрении собрался знакомый образ. Ноли. Он сидел на коленях рядом, его лицо было обращено к нему, но взгляд... Взгляд был пустым. — Ноли? Ноли вздрогнул. Его пальцы на мгновение замерли, а затем с новой, почти панической силой впились в его плечо. Ужас, ледяной и тошнотворный, начал подниматься из глубины желудка. Эллиот поднял руку и медленно провёл ладонью перед лицом Ноли. Никакой реакции. Ни моргания, ни изменения выражения. — Ноли... Ты... Ты меня не видишь? Слабость отступила перед волной отчаяния. Он с трудом приподнялся на локте, его руки сами потянулись к лицу Ноли, чтобы прикоснуться к вискам. — Что ты сделал? — в голосе Эллиота звучал уже не шёпот, а надрыв, смесь ужаса и обвинения, обращённого больше к себе, чем к нему. — Что ты наделал, идиот?! Ноли только наклонил голову, прижавшись щекой к его ладони. На его губах дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку. — Я вернул тебя. И я ни о чём не жалею. Ни о чём, понимаешь? Эллиот не мог понять и принять.. Он потянул Ноли к себе, прижал его голову к своей груди, ощущая, как тот цепко, по-детски, вцепился пальцами в его свитер. Ощущение было странным и внезапным. Ноли, погруженный в темноту и в звуки дыхания Эллиота, вдруг почувствовал, как сильные руки обхватили его под коленями и спиной. Мир, лишенный визуальных ориентиров, качнулся и поплыл. Он инстинктивно вцепился во что-то, поняв, что его поднимают. Его унесли из подвала. Ноли ощущал это по изменению окружения.. Холод сырого помещения отступил, сменившись сухим, знакомым теплом их спальни. Его бережно опустили на край кровати. Он знал, что должен говорить. Что Эллиот ждёт объяснений. Но как описать пустоту, в которую он погрузился, когда обнаружил его холодным? Как передать этот животный, всепоглощающий ужас, перед которым все его хакерские навыки и уверенность в себе были ничтожны? — Я пришёл домой. Я… хотел извиниться. За утро. За всё. Дома было темно и тихо. Слишком тихо. Я звал тебя, но ты не откликался. Нашёл тебя. Ты не дышал, Элли. Ты был холодным. Я… я звонил Севену, кричал в трубку, но ничего не работало. Скрипты, коды, все мои уловки… они были бесполезны. Его рука потянулась вперёд, нащупала руку Эллиота. — Я рылся в самом тёмном, в самом забытом, что знал. Там, куда даже мы с Севеном боялись заглядывать глубже. И я нашёл… Существо Спектр. Цена была проста. Моё зрение — за твою жизнь. Без торга. Без обсуждения. Ноли наклонил голову. — Последнее, что я увидел, — это твоё лицо. Точнее, то, как цвет и жизнь вернулись в него. Как твоя грудь снова вздыбилась от первого вздоха. И я понял… Я понял, что лучше я буду слепым в мире, где ты есть, чем зрячим в мире, где тебя нет. Мне не нужен свет, если в нём нет тебя. Мне ничего не нужно, если нет тебя. Он умолк, позволив этим словам повиснуть в воздухе. Слова вонзились в Эллиота острее любого ножа. Внутри всё горело. Горело стыдом за ту утреннюю ссору, за каждое резкое слово, за хлопнувшую дверь. Теперь эти мелочи казались чудовищным, непростительным преступлением. — Нет... — прохрипел Эллиот, и его руки крепко сжали плечи Ноли. — Нет, нет, нет... Ты не должен был... Не должен был этого делать! Его собственное зрение затуманилось. Горячие, тяжёлые слёзы, которых он не мог сдержать, покатились по щекам. Он потянул Ноли к себе, прижал его голову к своему плечу, в основание шеи. — Дурачьё... Мой безумный, самонадеянный, идиот... — слова звучали в его волосы, прерывисто, сквозь слезы. — Что же мы теперь будем делать? Как я... как я буду смотреть в твои глаза, зная, что ты не видишь меня в ответ? Но даже сквозь ураган вины и отчаяния пробивалось другое чувство. Глубокое, тихое, животное облегчение. Оно было отвратительно в своей эгоистичности, но он не мог его заглушить. Он был жив. Он дышал, чувствовал тепло другого тела, слышал его голос. И Ноли был здесь. Весь, настоящий, только... только лишенный света. Эллиот, держа Ноли за лицо, слегка отстранился. Его пальцы, нежные как никогда, осторожно коснулись скул, век и поймали слезу, скатившуюся по щеке Ноли. — Я никуда не уйду, я буду твоими глазами. Я... я всё покажу тебе. Всё расскажу. Он прижал лоб ко лбу Ноли, закрыв глаза, пытаясь хоть так, в темноте за веками, хоть на миг разделить его участь. — Я так тебя люблю, что мне страшно, — признался он в пространство между ними. — И я так виню себя, что, кажется, сойду с ума. Но... спасибо... Ноли сидел на краю кровати, и после всей этой душераздирающей откровенности его тело наконец-то позволило себе дрожь. Он откинулся назад на матрас, как подкошенный, руки раскинув по сторонам. — Блин, — произнес Ноли в потолок своим новым, непривычно тихим голосом. — Я... я, наверное, сейчас должен сказать что-то глубокое. Про вечную тьму и свет души, или типа того... Он повернул голову в ту сторону, где, как ему казалось, сидел Эллиот, и его губы дрогнули в попытке ухмылки, которая вышла кривой и уставшей. — Но, по чесноку, у меня в башке сейчас пусто и громко гудит, и я чертовски голоден. Он помолчал, собираясь с мыслями, а потом выпалил, с внезапной и абсурдной в данной ситуации конкретикой: — Эллиот, я... я хочу пельменей. А потом добавил, уже чуть тише, почти смущённо: — И... сметаны. Чтобы прям много. И чай крепкий. Я теперь, получается, инвалид по кухне. — Пель... пельменей? — он прохрипел, глаза, ещё мокрые от слёз, расширились от непонимания. Психика Эллиота дала слабину. Его охватил нервный смех, который сотрясал всё его тело. Он смеялся, пока слёзы снова текли по его лицу. — Ты... ты невероятный, — выдохнул он сквозь смех, тряся головой. — Только что продал дьяволу своё зрение, а первое требование — полуфабрикаты из ближайшего магазина. Господи, Ноли... Он утирал лицо рукавом свитера, пытаясь взять себя в руки. Но улыбка, кривая и невероятная, уже не сходила с его губ. — Сметаны, значит, много, — проговорил он. — И чай крепкий.... Боже, да я, кажется, сам от такого чая обратно помру... Ладно. Он встал с кровати, нашёл руку Ноли и сжал её. — Держу в курсе: я на кухне. Лежи. Приходи в себя. Если захочешь воды — кричи. Я... Я буду... комментировать процесс, чтобы ты не заскучал в своей вечной тьме. Он отпустил его руку и сделал шаг к двери. На кухне воцарился священный хаос, посвященный пельменям. Он то с грохотом ставил кастрюлю с водой, то, пытаясь налить в чайник, промахивался мимо горлышка, потому что руки всё ещё слегка дрожали. — Так, вода пошла греться, — донёсся его голос из кухни, нарочито бодрый. — Шум стоит приличный, так что если у тебя, кроме зрения, ещё и слух отшибать начало — предупреждай! Он открыл морозилку. Холодный пар окутал его лицо. Было даже приятно. Эллиот достал пакет и разорвал его. — Блин, они слиплись, как... ну, как мы с тобой после той пьянки у Севена, помнишь? Ладно, сейчас включу плиту... Щёлк... Всё, синее пламя, красота... Вернувшись в комнату, он увидел, что Ноли так и лежит, уставившись в потолок. На его лице застыла какая-то странная, расслабленная гримаса. — Чего молчишь? — спросил Эллиот, садясь на край кровати. — Уже передумал? Может, борща? Или омлет? Я, в принципе, на всё согласен. — Не, — медленно выдохнул Ноли. — Думаю... а как я теперь смайлики в чатах буду выбирать? Мне же конец... Эллиот снова фыркнул, на этот раз уже почти естественно. — Будешь тыкать наугад. Жизнь станет только интереснее. Держи, — он сунул Ноли в руку пульт от телевизора. — Вот тебе пока развлечение. Угадай, на какой кнопке включение. Пока Ноли ворочал пульт в руках, нажимая всё подряд (телевизор молчал, потому что был выключен из розетки), Эллиот вернулся на кухню. Вода закипела. Работник общепита стоял у плиты, смотрел, как в бурлящей воде кружатся полуфабрикаты, и чувствовал, как какая-то невероятная, тихая истерика снова подкатывает к горлу. Он выжил. Его парень стал слепым. Они сейчас готовят пельмени. Всё это было так чудовищно и так по-домашнему, что голова шла кругом. — Ноли! — крикнул он вдруг. — А как ты соль в суп теперь будешь сыпать? На глаз? Ой, блин... — Он зажал рот ладонью, глаза снова стали мокрыми, но теперь уже от смеха. — Сорян-морян, не подумал! — Буду лизать. Прямо из солонки. А что? Я свой. Эллиот прислонился лбом к холодному фасаду кухонного шкафа и трясся от беззвучного хохота. Потом выдохнул, вытер глаза. Когда же всё закончилось, Эллиот осторожно вошел в спальню с подносом. На кровати он соорудил что-то вроде импровизированного стола. Эллиот расставил перед Ноли тарелку с дымящимися пельменями, положил вилку ему в руку и аккуратно пододвинул чашку. — Справа от тарелки — сметана в мисочке, — тихо проинструктировал он. — Прямо перед тобой — чай. Только осторожно, он горячий. Ноли молча кивнул, его пальцы уверенно нашли вилку. Спустя две попытки он подцепил первый пельмень и отправил в рот. Наступила пауза. Эллиот замер, наблюдая, как лицо Ноли полностью преображается. Его брови поползли вверх. — Мать твою... Эллиот не успел даже улыбнуться, как увидел, как на глазах Ноли выступили слёзы. — Эллиот, я... я готов кончить в свои трусы. Это божественно. Эллиот подавил смешок и сел напротив, взяв свою вилку. — Ну, я старался... — Молчи! — Ноли махнул вилкой в его сторону. — Ты не понимаешь! Спектр, оказывается, был мелким жуликом. Он забрал зрение, но даже не представлял, какое сокровище у меня осталось! Он думал, что берёт самое дорогое? Ха! Как бы не так! Я его наебал, Эллиот! Наебал, как последнего лоха! — Спокойно, гений, — Эллиот фыркнул, но в глубине души у него возникло тёплое и необычное чувство. — Не захлебнись триумфом. Ешь давай. Ноли с великим наслаждением ел. Эллиот же смотрел на него, и чувствовал, как последние льдинки страха и вины в его груди тают, превращаясь в нечто тёплое, нелепое и очень-очень крепкое. Ноли аккуратно потянулся к чашке, сделал небольшой глоток и замурчал. — И чай... да. Это оно. Всё. Я в раю. Эллиот улыбнулся, прикрыв глаза.