Там, где Нас нет

Глава 2. Порог Ноябрь 1874. Лондон — Хэмпстед-Хит Субботнее утро выдалось сырым и серым, каким и положено быть ноябру в Лондоне. Альберт вышел из своего пансиона на Блумсбери затемно — не столько от необходимости, сколько от невозможности больше лежать в постели и смотреть в потолок. Он брился тщательнее обычного, дважды менял воротничок, перемерил три галстука и в итоге остановился на самом скромном — тёмно-сером, без единого намёка на щегольство. Костюм был тот же, что и на аукционе: добротный, но недорогой, чуть тесноватый в плечах, зато идеально вычищенный и отглаженный. Сапоги начищены до зеркального блеска. Он выглядел как человек, который очень старается произвести хорошее впечатление, но боится, что это будет заметно. В кармане жилета лежало письмо Клода — сложенное вчетверо, потёртое на сгибах оттого, что Альберт перечитывал его вчера перед сном, лёжа в темноте и слушая, как за стеной кашляет сосед-студент. Кучер ждал на станции Хэмпстед ровно в десять. Ландо было чёрным, строгим, без гербов — только на дверце едва заметный вензель «C.М.». Сам кучер, пожилой мужчина с бакенбардами и лицом, не располагающим к праздным разговорам, молча кивнул, принял саквояж Альберта и указал на дверцу. Лошади тронулись. — Дорога петляла меж голых ноябрьских деревьев. Туман лежал в низинах молочными озёрами, и Альберту казалось, что они едут сквозь сон — или сквозь гравюру к какому-нибудь готическому роману, которые он втайне любил читать в детстве, но стеснялся признаться в этом даже себе. Хэмпстед-Хит простирался по обе стороны дороги дикой, необузданной пустошью — вереск уже отцвёл, трава пожухла, но в этом увядании чувствовалась суровая, северная красота. Потом деревья расступились, и ландо выехало к воротам. «Лунный Туман» не производил впечатления с первого взгляда. Он не был похож на те парадные усадьбы, что Альберт видел на гравюрах в журналах — с колоннами, портиками и подъездными аллеями, усыпанными гравием. Дом был старше, мрачнее, приземистее. Тёмно-серый камень, почти чёрный от времени и лондонской копоти, узкие стрельчатые окна, остроконечные башенки по углам — всё это напоминало скорее осколок средневековья, затерянный среди английских холмов. Плющ карабкался по стенам, закрывая половину окон, и в этом зелёном обрамлении дом казался живым существом, поросшим шерстью, притаившимся в ожидании. Ворота были открыты. Ландо въехало во внутренний двор, вымощенный булыжником, и остановилось у массивной дубовой двери, окованной железом. Альберт вышел. В лицо дохнуло сыростью и прелой листвой. И ещё чем-то — тем самым запахом, который он запомнил в коридоре «Сотбис». Камфора, цветы, старые книги. Только теперь к нему примешивался запах дыма — из высокой трубы над крышей вился тонкий серый шнурок. Дверь открылась прежде, чем он успел подойти. — На пороге стоял дворецкий. Альберт ожидал увидеть классического английского слугу — вышколенного, бесстрастного, с лицом, не выражающим ничего, кроме готовности услужить. Брендон (а это был именно он) оказался иным. Высокий, сутулый, с крупными, тяжёлыми руками, которые явно знали не только разносы подносов, но и более грубую работу. Ему было лет шестьдесят, может, больше. Седина густо тронула виски, но бакенбарды ещё оставались рыжеватыми, и это придавало лицу неожиданное, почти лисье выражение. Глаза у Брендона были светлые, водянисто-голубые, и смотрели они на Альберта с откровенной, изучающей настороженностью. — Мистер Тронтон? — Голос низкий, чуть хриплый. Без подобострастия. Скорее — констатация факта. — Да. Я… — Граф ждёт. Прошу. Он отступил в сторону, пропуская Альберта внутрь. Саквояж принял молча, поставил у стены, на мраморный пол. И закрыл дверь — тяжело, со звуком, отрезающим внешний мир. — Вестибюль был тёмен. Высокие своды терялись в темноте, и только узкие витражные окна под самым потолком пропускали мутный ноябрьский свет, окрашивая каменный пол в синеватые и багровые пятна. Пахло воском, деревом и той особенной, густой тишиной, какая бывает только в старых домах, где стены помнят всё. Брендон двинулся вперёд, не оглядываясь. Альберт пошёл следом, стараясь ступать тихо, но каждый его шаг отдавался эхом от каменных стен. Они миновали широкую лестницу, уходящую вверх, и свернули в длинный коридор, стены которого были сплошь увешаны картинами в тяжёлых рамах. Альберт не успевал разглядывать — мелькали лица, пейзажи, какие-то тёмные пятна, похожие на старых мастеров. Потом коридор кончился, и Брендон остановился перед двустворчатой дверью. — Библиотека, — сказал он. И, помедлив, добавил: — Граф неважно себя чувствовал сегодня утром. Если он… если вам покажется, что он слишком бледен — не подавайте вида. Он этого не любит. Альберт посмотрел на дворецкого. Тот встретил взгляд открыто, без тени смущения. В его водянистых глазах читалось что-то вроде проверки: «Ты понял? Ты справишься?» — Благодарю, — тихо сказал Альберт. — Я запомню. Брендон кивнул — коротко, одобрительно. И открыл дверь. — Библиотека оказалась огромной. Альберт, привыкший к залам Британского музея, думал, что его трудно удивить масштабами книжных собраний. Но здесь было иное. Это была не музейная коллекция — это было личное пространство, выстроенное по прихоти одного человека, для одного человека. Книжные шкафы поднимались до самого потолка, и к верхним полкам вели узкие винтовые лестницы из тёмного дерева. Камин занимал почти всю правую стену — настоящий монстр из резного камня, в жерле которого весело потрескивал огонь, отбрасывая пляшущие тени на корешки тысяч книг. Тяжёлые портьеры на окнах были задёрнуты не до конца, и сквозь щель пробивался тот самый мутный, призрачный свет — туман за окнами действительно лежал плотной пеленой, делая комнату похожей на каюту корабля, плывущего сквозь облака. И в центре всего этого, в глубоком кресле у камина, сидел Клод Моррис. — Альберт на мгновение замер на пороге. Дома Клод был одет иначе, чем на аукционе. Строгий тёмно-серый сюртук сменился домашним сюртуком из тёмно-синего бархата, с зелёным отливом — того самого цвета, который Альберт потом будет называть про себя «цветом ночного леса». Сюртук был притален, сидел безупречно, но в нём чувствовалась мягкость домашней одежды — ткань чуть мялась на локтях, воротник был расстёгнут. Из-под него выглядывала рубашка — тончайший батист, кружевные манжеты, тронутые желтизной у кистей, будто Клод много писал сегодня утром и забыл застегнуть запонки. Ноги его были укрыты пледом — тёмно-зелёным, с вытканными золотом цветами. Плед скрывал ноги почти полностью, и только носки домашних туфель, расшитых серебряной нитью, выглядывали наружу. Альберт успел заметить, как тонка лодыжка под тканью — почти девичья, непозволительно хрупкая для молодого человека. Но главным было лицо. При свете камина, вблизи, Клод выглядел ещё более болезненным, чем в полутьме коридора «Сотбис». Кожа — прозрачная, с синеватым отливом у висков, под глазами — тени такой глубины, будто он не спал неделю. Губы бледные, чуть тронутые синевой в уголках. Но глаза — эти янтарные, горячечные глаза — смотрели остро, жадно, как у человека, который каждую минуту существования проживает с удвоенной силой, потому что знает: их осталось немного. Он не поднялся при появлении Альберта. И это было красноречивее любых слов. — — Мистер Тронтон. — Голос был тише, чем в прошлый раз, с той самой хрипотцой, которая выдавала одышку. — Рад, что вы решились на путешествие в моё захолустье. — Милорд. — Альберт поклонился — ровно настолько, сколько требовала вежливость, не больше. — Ваше письмо было… весьма любезным. Уголок губ Клода дрогнул — та самая не-улыбка. — Любезным? Я бы сказал — эгоистичным. Мне нужен помощник, вы проявили способности. Простая сделка. Не находите? Альберт выдержал взгляд. — Если сделка подразумевает возможность работать в такой библиотеке, я готов считать себя обманутым в лучшую сторону. Клод моргнул. На секунду в его глазах мелькнуло что-то живое, почти мальчишеское — удивление человеком, который не поддаётся на провокацию, а парирует её с достоинством. — Садитесь, — сказал он, указывая на кресло напротив. — И, ради бога, перестаньте называть меня «милорд» через слово. Здесь, в этой комнате, я просто Клод Моррис, который слишком много читает и слишком мало двигается. Брендон! Дворецкий, который всё это время стоял у двери неслышной тенью, шагнул вперёд. — Чай мистеру Тронтону. И те печенья, что миссис Брендон испекла вчера — те, с миндалём. — Слушаюсь, милорд. Брендон исчез. Альберт сел в кресло — мягкое, глубокое, обитое тёмно-зелёным бархатом. Огонь в камине грел спину, и это было удивительно приятно после утренней сырости. — Вы завтракали? — спросил Клод вдруг, без перехода. — Да, ми… да. В Лондоне. — В Лондоне, — повторил Клод с лёгким презрением. — В этих ваших дешёвых столовых для служащих, где чай заваривают кипятком из-под крана, а хлеб режут так тонко, что он просвечивает. Я прав? Альберт невольно улыбнулся: — Совершенно правы. — Тогда съедите печенья. Миссис Брендон печёт так, что можно простить ей её бесконечные попытки женить меня на дочери знакомого пастора. Печеньем она искупает грехи мужа — он, знаете ли, недоверчив к незнакомцам. Особенно к тем, кто приезжает из Лондона и слишком хорошо выглядит для библиотекаря. Альберт открыл было рот, чтобы возразить, но Клод уже смотрел на него с откровенным, почти детским любопытством: — Вы слишком хорошо выглядите, мистер Тронтон. Костюм не новый, но вычищен так, будто вы собирались на бал. Сапоги начищены до зеркала. Галстук повязан по всем правилам, хотя явно в спешке — узел съехал на четверть дюйма влево. — Он склонил голову, янтарные глаза блестели в свете огня. — Скажите честно: вы очень волновались перед встречей? Альберт почувствовал, как щёки заливает краска. Он ненавидел это — с детства, с тех пор как старшие мальчишки в приюте дразнили его «красной девицей». Но сейчас, под этим острым, пронизывающим взглядом, кровь прилила к лицу с удвоенной силой. — Я… да, — выдохнул он. — Волновался. Клод смотрел на него ещё мгновение. Потом откинулся в кресле — движение вышло резким, он закусил губу, и Альберт понял, что даже это простое движение отозвалось болью где-то в груди. — Хорошо, — сказал Клод тихо. — Честность — редкое качество. Я устал от людей, которые приходят ко мне и делают вид, что не замечают вот этого. — Он провёл рукой перед собой, указывая на собственную бледность, на плед, на неподвижность. — Садитесь ближе. И рассказывайте о вашей находке. Флемминг, прямая лапа льва… я хочу знать всё. — Они проговорили около часа. Альберт рассказывал, Клод слушал — и слушал так, как умеют только по-настоящему умные люди: не перебивая, но каждым своим взглядом, каждым наклоном головы давая понять, что он ловит каждое слово, каждый оттенок мысли. Иногда он задавал вопросы — острые, точные, заставлявшие Альберта формулировать ответы с хирургической ясностью. Иногда просто молчал, глядя в огонь, и тогда казалось, что он слушает что-то внутри себя. Вошёл Брендон с чайным подносом. Молча поставил на столик между креслами — серебряный чайник, две фарфоровые чашки, тарелка с миндальным печеньем, рядом — маленький графинчик с тёмной жидкостью. — Коньяк, — пояснил Клод, перехватив взгляд Альберта. — Для храбрости. И для тепла. Наливайте себе сами, я не буду — доктор запретил. Доктор вообще много чего запрещает, но я его слушаюсь только в мелочах. Брендон при этих словах едва заметно нахмурился, но ничего не сказал. Забрал пустой поднос и вышел — так же бесшумно, как появился. — Ваш дворецкий… — начал Альберт, наливая чай. — Брендон? Он со мной с детства. Был кучером у отца, потом, когда отец умер, остался со мной. Женился на экономке. Они теперь правят этим домом вдвоём, а я тут так… экспонат в собственной коллекции. В голосе не было горечи. Только констатация факта — и лёгкая, едва уловимая насмешка над собой. — После чая Клод предложил показать дом. — Если, конечно, вам интересно смотреть на чужие сокровища. Предупреждаю сразу: я горд и тщеславен. Буду демонстрировать каждую безделушку и требовать восхищения. — Я готов восхищаться, — серьёзно ответил Альберт. Клод усмехнулся — на этот раз почти тепло — и откинул плед. Движения его были медленными, осторожными. Сначала он сел ровнее, опираясь руками о подлокотники. Потом, с явным усилием, поднялся — Альберт видел, как побелели костяшки пальцев, как на мгновение исказилось лицо, прежде чем вернуть себе бесстрастное выражение. Трость стояла у кресла — та самая, с серебряным набалдашником в виде головы колибри. Клод опёрся на неё, выпрямился. — Не вздумайте меня поддерживать, — сказал он, не глядя. — Я дойду сам. — Я и не думал, — соврал Альберт. Клод взглянул на него — быстро, остро — и кивнул, будто подтверждая что-то. — Они пошли медленно, шаг за шагом, по бесконечным коридорам «Лунного Тумана». Клод показывал комнаты, и каждая была как отдельный мир. Гостиная с портретами предков — длинновязых, бледных людей с теми же янтарными глазами. Музыкальная комната, где в углу стоял рояль, покрытый тончайшим слоем пыли («Я не играю уже полгода — руки не слушаются»). Оранжерея — огромная, стеклянная, полная диковинных растений с тёмными, мясистыми листьями, и среди них — орхидеи, много орхидей, бледных, пятнистых, похожих на тропических бабочек. Самое удивительное ждало в конце. — — Это моя ванная, — сказал Клод, открывая дверь. — Смотрите. Только не падайте в обморок от восторга. Альберт вошёл и замер. Ванная комната была размером с гостиную среднего дома. Пол — тёмно-зелёный мрамор с золотистыми прожилками, такой полированный, что в нём отражался свет газовых рожков. Стены — до половины отделаны деревом, выше — расписаны вручную: синие ирисы, золотые стрекозы, какие-то сказочные цветы. Окно было огромным, от пола до потолка, и выходило прямо в туман — казалось, что комната парит в облаках. А в центре, на возвышении из того же мрамора, стояла ванна — глубокая, чёрная, чугунная, на львиных лапах. — Мрамор из Италии, роспись делал художник из Вены, ванну отливали в Париже, — равнодушно перечислил Клод. — Я здесь почти не моюсь. Слишком много сил — залезть, вылезти. Но люблю смотреть. Особенно когда луна. Альберт молчал. Он думал о том, сколько одиночества нужно иметь, чтобы построить такую красоту — и не иметь сил ею пользоваться. — Пойдёмте дальше, — сказал Клод. И вдруг, в первый раз, опёрся на его руку — легко, кончиками пальцев, будто пробуя, можно ли. Альберт не шевельнулся. Только чуть повернул ладонь, давая опору. Клод взглянул на него — и снова этот взгляд, удивлённый, почти благодарный. Но длился он лишь секунду. — Вы не такой, как все, мистер Тронтон, — сказал он тихо, когда они вышли в коридор. — Я уже говорил. Теперь я вижу это яснее. — В каком смысле? — спросил Альберт, хотя сердце уже колотилось где-то в горле. — Вы не жалеете меня. — Клод остановился, повернулся к нему. — Все жалеют. Доктор — жалеет. Брендон — жалеет, хотя скрывает. Те немногие знакомые, что ещё пишут письма, — жалеют. А вы смотрите и… не жалеете. Просто принимаете. Это… странно. И приятно. Он пошёл дальше, не дожидаясь ответа. — Они вернулись в библиотеку, когда за окнами начало темнеть. Клод был бледен до синевы, дышал часто и неглубоко, но держался прямо — из последних сил, как держатся только очень гордые люди. — На сегодня довольно, — сказал он, опускаясь в кресло. — Брендон отвезёт вас на станцию. Если вы не передумали работать на умирающего чудака, приезжайте в следующую субботу. Я покажу вам библиотеку — ту её часть, где настоящий хаос. Будете разбирать. Заплачу, как обещал. — Я приеду, — сказал Альберт просто. Клод посмотрел на него долгим взглядом. В камине трещал огонь, тени плясали на его лице, делая его то старше, то почти мальчишеским. — Знаете, — сказал он вдруг, — я ведь не ожидал, что вы ответите. Думал, письмо останется без ответа. Или вы пришлёте вежливый отказ. А вы приехали сами. И смотрели на мою ванную так, будто это… ну, не знаю. Будто это имело значение. — Это имеет значение, — тихо ответил Альберт. — Потому что это — вы. Повисла тишина. Длинная, тёплая, почти уютная. — До субботы, мистер Тронтон, — сказал наконец Клод. — До субботы, милорд. — Брендон ждал в вестибюле. Саквояж был уже в ландо. Дворецкий молча открыл дверь, и Альберт вышел в ноябрьские сумерки. — Мистер Тронтон, — окликнул его Брендон, когда он уже садился в экипаж. Альберт обернулся. — Вы… — Брендон помялся, подбирая слова. — Вы ему понравились. Я редко это говорю, но… он редко кого к себе подпускает. А вы вошли — и он разрешил. Так что… спасибо. И, не дожидаясь ответа, дворецкий скрылся за дверью. Ландо тронулось. Туман сгущался, поглощая очертания дома, и скоро «Лунный Туман» исчез в молочной мгле, остался только в памяти — тёмный силуэт с горящими окнами, внутри которого, у камина, в бархатном кресле, сидел бледный юноша и смотрел на огонь. Альберт прижался лбом к холодному стеклу и закрыл глаза. Он думал о том, что ещё никогда в жизни не чувствовал себя так странно — одновременно чужим и своим. И о том, что следующие субботы, все до одной, уже принадлежат не ему. Они принадлежат этому дому, этим книгам, этим янтарным глазам, которые смотрели на него без жалости, но с чем-то гораздо более страшным. С надеждой. —