Там, где Нас нет

Глава 3. Первая суббота Ноябрь 1874. Лондон — Хэмпстед-Хит Следующие шесть дней Альберт существовал в странном, раздвоенном состоянии. Днём он исправно ходил в музей, раскладывал книги, составлял описи, отвечал на запросы читателей — и делал всё это механически, телом присутствуя, а мыслями оставаясь в тёмном вестибюле «Лунного Тумана», у высокой двери, за которой горел камин и сидел в кресле бледный юноша с янтарными глазами. По ночам он почти не спал. Лежал на узкой кровати в своей комнате на Блумсбери, слушал, как за стеной кашляет студент, и прокручивал в голове каждую минуту той субботы. Слова Клода. Его взгляды. То мгновение в коридоре, когда тонкие пальцы легли на его руку, пробуя опору. И главное — то, что Клод сказал в конце: «Вы не жалеете меня». Альберт и сам не понимал, что это за чувство. Если не жалость, то что? Сострадание? Но сострадание — это тоже форма жалости, только более деликатная. А он чувствовал нечто иное. Какое-то острое, почти болезненное желание быть рядом. Не помогать, не спасать, не утешать — просто быть. Смотреть, как свет падает на тёмно-каштановые волосы. Слушать этот голос с вечной хрипотцой. Ловить каждое движение бровей, каждую кривую усмешку. Он не позволял себе называть это чувство. Даже в мыслях. В пятницу вечером, собирая саквояж, он поймал себя на том, что укладывает вещи так тщательно, будто собирается в недельное путешествие. Смена белья, запасной воротничок, второй галстук — на всякий случай, хотя какой там случай. Книга в дорогу — томик стихов Теннисона, который он купил у букиниста за шесть пенсов и ни разу не открыл. В субботу утром он побрился ещё тщательнее, чем в прошлый раз, и поймал своё отражение в мутном зеркале на странной мысли: «А понравится ли ему сегодня мой галстук?» Он одёрнул себя. Это смешно. Он едет работать. Он наёмный специалист, почти прислуга, если честно смотреть на вещи. Граф Клод Моррис платит ему за труд, и этот труд — разбирать книги. Всё остальное — его, Альберта, больное воображение, разыгравшееся от одиночества и впечатлительности. Ландо ждало на станции ровно в десять. Тот же кучер, тот же молчаливый кивок, та же дорога сквозь туман и голые деревья. Но сегодня туман был легче, сквозь него пробивалось бледное ноябрьское солнце, и «Лунный Туман» предстал перед Альбертом не мрачным средневековым замком, а скорее задумчивым великаном, дремлющим среди холмов. Брендон открыл дверь, едва Альберт поднялся на крыльцо. Сегодня в его водянистых глазах не было настороженности — только спокойная, деловая приветливость. — Мистер Тронтон. Граф ждёт вас в библиотеке. Прошу. — Клод сидел в том же кресле, у того же камина. Сегодня на нём был сюртук тёмно-зелёного бархата — почти чёрный в складках, но отливающий изумрудом там, куда падал свет. Рубашка — белоснежная, с высоким воротником и кружевными манжетами, выглядывающими из рукавов. Плед сегодня был другим — бордовым, с вышитыми золотом драконами. Волосы чуть влажные, будто он только что мылся и не успел их просушить до конца. — Мистер Тронтон. — Клод улыбнулся — на этот раз почти нормально, не криво. — Рад вас видеть. Садитесь, выпейте чаю, пока Брендон не начал обижаться, что его печенье черствеет в одиночестве. Альберт сел в то же кресло, что и в прошлый раз. Чай уже был налит — дымился в фарфоровой чашке, рядом лежало всё то же миндальное печенье. — Вы завтракали? — спросил Клод, копируя интонацию прошлой встречи. — Сегодня да, — улыбнулся Альберт. — В столовой для служащих. Чай из-под крана, хлеб, просвечивающий насквозь. Клод фыркнул — довольно, почти по-кошачьи. — Учитесь, мистер Тронтон. Ещё пара визитов — и вы станете моим главным информатором о лондонских дешёвых столовых. Я, знаете ли, никогда в таких не был, но теперь имею о них яркое представление. — Могу приносить вам меню, — серьёзно предложил Альберт. — Для коллекции. Клод замер на секунду, а потом рассмеялся. Смех вышел коротким, сиплым, оборвался кашлем — но это был настоящий смех, живой, искренний. Он прижал ладонь к груди, пережидая спазм, и посмотрел на Альберта с новым выражением: удивлённым, почти детским. — Вы шутите, — сказал он, откашлявшись. — Вы умеете шутить. Это неожиданно. — Я умею много чего, милорд, — спокойно ответил Альберт. — В том числе раскладывать книги по алфавиту и определять подделки по водяным знакам. Но шутки — тоже входят в набор услуг. Клод смотрел на него ещё мгновение, потом покачал головой — и вдруг, резким движением, протянул руку к столику, где лежал конверт из плотной кремовой бумаги. — К слову об услугах, — сказал он, протягивая конверт Альберту. — Аванс. За первый месяц работы. Обычно я плачу в конце, но… мне кажется, вы человек небогатый, а добираться из Лондона сюда — удовольствие не из дешёвых. Возьмите. Альберт взял конверт. Вес был ощутимым — не пустой. Он вежливо кивнул, положил конверт во внутренний карман сюртука, не глядя. — Благодарю, милорд. — Посмотрите, — сказал Клод. В его голосе появилась странная интонация — предвкушение, что ли? — Я хочу видеть ваше лицо. Альберт помедлил. Потом вынул конверт, сломал печать (та же колибри, вплавленная в сургуч) и заглянул внутрь. Там лежали банкноты. Много. Очень много. Он вытащил их, пересчитал взглядом, не веря своим глазам. Пятьдесят фунтов. Пятьдесят фунтов стерлингов. За месяц работы. В Британском музее он получал сорок фунтов в год. — Милорд… — голос Альберта сел. Он поднял глаза на Клода и почувствовал, что щёки заливает краска. — Это… это какая-то ошибка. Здесь слишком много. Я не могу… — Можете, — перебил Клод. В его янтарных глазах плясали огоньки — камин отражался, но не только. Он явно наслаждался произведённым эффектом. — Вы, мистер Тронтон, сейчас смотрите на меня так, будто я предложил вам продать душу. А я всего лишь заплатил за работу, которая стоит этих денег. Моя библиотека — не просто собрание книг. Это… — он запнулся, подбирая слово, — это единственное, что у меня осталось, кроме болезней и плохих прогнозов. Я хочу, чтобы в ней был порядок. Хороший порядок. И я готов за это платить. — Но пятьдесят фунтов… — Альберт всё ещё держал банкноты в руке, будто они могли обжечь. — Это годовой доход моего отца, когда он был жив. Он работал на фабрике, милорд. По двенадцать часов в день. Клод молчал. Потом сказал тихо: — Я знаю, что такое терять отца. И знаю, что такое работать за гроши, когда хочется работать за идею. — Он отвернулся к камину. — Возьмите деньги, Альберт. (В первый раз он назвал его по имени. Это прозвучало буднично, почти небрежно, но Альберт запомнил это навсегда.) Возьмите и перестаньте считать себя нищим библиотекарем. Вы теперь мой личный эксперт. И если вы продолжите так же хорошо делать своё дело, эти деньги покажутся вам мелочью. Альберт сглотнул. Убрал банкноты обратно в конверт. Конверт — во внутренний карман, ближе к сердцу. — Благодарю, милорд, — сказал он ровно. — Я оправдаю ваше доверие. — Уверен, — кивнул Клод. И, помолчав, добавил: — А теперь идёмте. Я покажу вам поле битвы. — Библиотека, которую Альберт видел в прошлый раз, была только парадной частью. Настоящий хаос оказался за маленькой, почти незаметной дверью в дальнем конце коридора. Комната, в которую они вошли, была меньше главной библиотеки, но завалена книгами так, что у Альберта на мгновение перехватило дыхание. Стеллажи вдоль стен ломились от фолиантов, на полу громоздились стопки, на подоконниках лежали раскрытые тома, придавленные другими томами, чтобы не закрывались. Пахло здесь ещё сильнее — старой бумагой, кожей, плесенью, и поверх всего — тем самым цветочно-камфорным ароматом, который, как понял Альберт, пропитал всё в этом доме, потому что пропитал самого Клода. — Это наследство, — сказал Клод, останавливаясь на пороге. (Он шёл медленно, тяжело опираясь на трость, но Альберт уже усвоил урок: не предлагать помощь, пока не попросят.) — Мой дед собирал всё подряд. Потом отец — более разборчиво, но тоже без системы. Потом я пытался привести это в порядок, но… — он повёл плечом, — сил хватило на то, чтобы разобрать один шкаф. Остальное вот, ждёт своего часа. Альберт медленно обвёл взглядом это книжное море. Для него, выросшего в нищете, для которого книги были сначала запретным плодом, а потом — единственным путём наверх, это зрелище было почти святотатственным. Столько знаний — в пыли, в беспорядке, брошенные, забытые. — Здесь есть каталог? — спросил он, уже входя в рабочее состояние. — Нет. Вообще никакого. — Клод усмехнулся. — Поэтому я и позвал вас. Вы, кажется, из тех, кто любит наводить порядок в хаосе. — Я из тех, кто любит книги, — поправил Альберт. И, помолчав, добавил: — Я начну с верхних полок? Или с тех стопок у окна? Клод смотрел на него с тем же странным выражением — будто видел что-то, чего не ожидал увидеть. — Начните, как сочтёте нужным, — сказал он тихо. — Я не буду мешать. Посижу здесь, если позволите. Он указал на старое кожаное кресло в углу, заваленное какими-то папками. Альберт мгновенно сгрёб папки на пол, отряхнул сиденье. — Садитесь, милорд. Здесь теплее, чем у окна. Клод опустился в кресло с явным облегчением. Вытянул ноги, прикрыл глаза на секунду — и Альберт успел заметить, как болезненно дрогнули его веки, как глубоко залегли тени под глазами при дневном свете. — Я постараюсь не шуметь, — сказал Альберт, отворачиваясь. — Шумите, — донеслось из-за спины. — Я люблю, когда вокруг жизнь. Даже если эта жизнь — шорох страниц. — Следующие три часа пролетели как один миг. Альберт работал. Он начал с той стопки у окна — и быстро понял, что здесь перемешано всё: английские памфлеты XVII века соседствовали с французскими медицинскими трактатами, немецкая поэзия — с итальянскими трагедиями, инкунабулы — с дешёвыми бульварными романами конца прошлого столетия. Он сортировал, раскладывал, делал пометки в блокноте, который предусмотрительно захватил из дома. Иногда поднимал голову и ловил на себе взгляд Клода — тот смотрел неотрывно, будто изучал не менее редкий экземпляр, чем те книги, что перебирал Альберт. — Что? — спросил Альберт в третий раз, когда этот взгляд стал совсем уж ощутимым. — Ничего, — ответил Клод. И чуть помедлив: — У вас красивые руки, мистер Тронтон. Альберт замер. Руки у него были обычные — крупные, с длинными пальцами, в мелких царапинах от бумаги, с въевшейся в кожу типографской пылью. Он никогда не считал их красивыми. — Я… спасибо, — выдавил он, чувствуя, что краснеет опять. — Они умеют обращаться с книгами, — продолжал Клод, будто не замечая его смущения. — Я смотрю, как вы перелистываете страницы. Осторожно, почти благоговейно. Так обращаются только с тем, что любят по-настоящему. Он замолчал. Альберт тоже молчал, не зная, что ответить. В комнате было слышно только потрескивание камина (здесь тоже был камин, маленький, чугунный) и его собственное, слишком громкое дыхание. — Продолжайте, — сказал наконец Клод. — Я не буду мешать. Альберт продолжил. Но теперь он чувствовал каждый свой жест, каждое движение пальцев — и думал о том, что Клод смотрит. — Около часа дня в дверь тихо постучали. — Войдите, — отозвался Клод, не открывая глаз. Вошел Брендон. В руках у него был поднос с двумя тарелками, накрытыми серебряными колпаками. — Милорд, обед, — сказал он. И, взглянув на Альберта: — Миссис Брендон приготовила для вас обоих. Сказала, что мистер Тронтон наверняка не ел ничего, кроме утреннего чая, а работать на пустой желудок вредно для здоровья. Клод открыл глаза, посмотрел на Брендона с ленивым удивлением. — Моя жена считает, что все должны быть сыты, — пояснил Брендон, обращаясь уже к Альберту. — Она не выносит, когда кто-то в доме голоден. Даже гости. — Я не гость, — начал Альберт. — Я… — Вы работаете, — перебил Клод. — И миссис Брендон права — на пустой желудок работать вредно. Брендон, накрывай здесь. Мы не поедем в столовую. Брендон поставил поднос на освободившийся от книг стол, снял колпаки. Под ними оказались тарелки с жарким — тушёное мясо с овощами в густом коричневом соусе, от которого шёл такой пар, что у Альберта мгновенно потекли слюнки. Рядом — хлеб, масло, и даже небольшой графин с чем-то тёмным. — Портвейн, — сказал Клод, перехватив его взгляд. — Не смотрите на меня так, я не пью. Это для вас. Чтобы согреться. Брендон бесшумно вышел, прикрыв за собой дверь. — Они ели молча. Альберт — с сосредоточенностью голодного человека, который старается не чавкать и не слишком торопиться, хотя руки так и тянутся наброситься на еду. Клод — маленькими кусочками, почти не жуя, будто еда была не удовольствием, а обязанностью. Он отщипнул хлеба, попробовал мясо, отложил вилку. — Не нравится? — спросил Альберт, заметив это. — Не хочется, — пожал плечами Клод. — Я вообще редко ем. Доктор говорит, это от сердца. Аппетита нет. — Вам нужно есть, — вырвалось у Альберта прежде, чем он подумал. Клод поднял бровь. — Вы теперь ещё и доктор? — Нет, но… — Альберт запнулся. — Просто… вы очень худой. Я понимаю, что это не моё дело, но… если не есть, сил совсем не будет. Клод смотрел на него долгим, немигающим взглядом. Потом, медленно, взял вилку и отрезал кусочек мяса. Положил в рот. Прожевал. Проглотил. — Довольны? — спросил он с кривой усмешкой. — Нет, — честно ответил Альберт. — Съешьте ещё. Клод фыркнул — но послушался. Съел ещё кусочек. Потом ещё. В итоге, к удивлению Альберта, он опустошил почти половину тарелки. — Вы опасный человек, мистер Тронтон, — сказал он, отодвигая тарелку. — Заставляете больных аристократов есть жаркое и берёте за это деньги. — Я беру деньги за книги, — поправил Альберт. — Жаркое — бесплатно. В рамках сервиса. Клод улыбнулся — впервые за день широко, открыто, и эта улыбка сделала его лицо почти мальчишеским, несмотря на тени под глазами. — Оставайтесь на ужин, — сказал он вдруг. — Сегодня. Брендон отвезёт вас на последний поезд. Но поужинайте с нами. Миссис Брендон будет счастлива накормить кого-то, кто действительно ест. А мне… — он запнулся, подбирая слова, — мне будет не так одиноко. Альберт посмотрел на него. На этого странного, прекрасного, умирающего юношу, который платил ему годовой заработок за месяц работы, смотрел, как он перелистывает страницы, и просил остаться на ужин, потому что ему одиноко. — С удовольствием, — сказал Альберт. И почувствовал, как внутри разливается тепло — не от портвейна, который он так и не пригубил, а от чего-то другого, гораздо более опасного. — После обеда они вернулись к книгам. Альберт работал до четырёх, разобрал три большие стопки и исписал десять страниц блокнота мелким, убористым почерком. Клод всё это время сидел в кресле, иногда дремал, иногда смотрел в окно, иногда — на Альберта. Когда тот, закончив очередную стопку, потянулся, хрустнув спиной, Клод сказал: — На сегодня хватит. Идёмте, я покажу вам остальной дом. Вы видели только парадную часть и эту клоаку. Надо исправлять впечатление. — Они пошли медленно, очень медленно. Клод опирался на трость и, кажется, на стену, когда думал, что Альберт не видит. Альберт делал вид, что рассматривает картины и витражи, а сам краем глаза следил, ровно ли дышит Клод, не слишком ли бледен, не нужно ли остановиться и предложить присесть. Они прошли через длинную галерею с портретами предков — Клод комментировал каждого с убийственным остроумием: «Этот проиграл состояние в карты, этот нажил на работорговле, этот вообще не мой родственник, но бабушка настояла, чтобы висел, потому что красивый». Потом через малую гостиную, где стоял клавесин, покрытый пылью («Мамин. Она играла, когда я был маленьким. Я тоже учился, но теперь…» — он не договорил). Потом через оранжерею — ту самую, стеклянную, с орхидеями. — Это моя гордость, — сказал Клод, останавливаясь у стеллажа с цветами. — Я сам их выращиваю. Вернее, выращивал. Теперь смотрю, как растут. Миссис Брендон поливает. Он протянул руку и осторожно, кончиками пальцев, коснулся лепестка одной орхидеи — бледно-зелёной, с тёмно-бордовой серединкой, похожей на глаз. — Цимбидиум, — сказал он. — Из Гималаев. Мне привезли её три года назад, крошечным ростком. А теперь вон какая вымахала. Цветёт каждую зиму. Альберт смотрел, как пальцы Клода гладят лепесток — невесомо, почти благоговейно, так же, как сам Альберт час назад перелистывал страницы редкого фолианта. — Вы любите их, — сказал он тихо. — Люблю, — просто ответил Клод. — Они не требуют ничего, кроме света и воды. И цветут. Даже когда я не могу за ними ухаживать, они цветут. Это… утешает. — Ужин подали в малой столовой — уютной комнате с низким потолком и огромным камином, в котором весело трещали дрова. Миссис Брендон, полная женщина с добрым лицом и руками, красными от постоянной стряпни, собственноручно внесла супницу и водрузила на стол с таким видом, будто совершала священный ритуал. — Куриный суп с клецками, — объявила она. — Милорд, вы съедите хотя бы полтарелки, или я буду жаловаться Брендону. — Я съем, миссис Брендон, — покорно сказал Клод. — При свидетеле. Мистер Тронтон проследит. Миссис Брендон окинула Альберта оценивающим взглядом — и, кажется, осталась довольна. — Хорошо, — сказала она. — А вы, мистер, ешьте побольше. Худой какой, кожа да кости. Лондонское питание, небось? — Лондонское, — подтвердил Альберт с улыбкой. — То-то же. — Она налила ему полную тарелку, сверх всякой меры, и вышла, сияя. — Вы теперь её фаворит, — сказал Клод, прихлебывая бульон. — Берегитесь. Она будет вас кормить каждый визит, пока не лопнете. — Я готов рискнуть, — ответил Альберт, принимаясь за суп. — После ужина они вернулись в библиотеку — главную, с камином, — пить чай. Клод выглядел уставшим до предела: глаза ввалились, губы побелели, руки чуть дрожали, когда он подносил чашку ко рту. Но он не уходил, не жаловался, только сидел в своём кресле, закутавшись в плед, и смотрел на Альберта, который сидел напротив и греть руки о чашку. — Спасибо, — сказал Клод вдруг. — За что, милорд? — За сегодня. За то, что работали. За то, что заставили меня есть. За то, что смеётесь над моими шутками. За то, что… просто есть. Альберт посмотрел на него. На бледное лицо в свете камина, на янтарные глаза, в которых отражались языки пламени, на тонкие пальцы, сжимающие чашку. — Мне здесь нравится, — сказал он просто. — Я буду приезжать каждую субботу, милорд. И каждую субботу буду заставлять вас есть суп миссис Брендон. Это теперь моя работа. Клод улыбнулся — устало, благодарно, почти счастливо. — Договорились. — В ландо, на обратном пути, Альберт достал конверт и пересчитал банкноты ещё раз. Пятьдесят фунтов. Он мог бы снять приличную комнату, купить новый костюм, послать деньги тётке в Девон, которая его вырастила. Он мог бы многое. Но он думал не о деньгах. Он думал о том, как Клод сказал «спасибо за то, что просто есть». И о том, что в этих словах было столько одиночества, что у него защемило сердце. Он думал о том, что следующие субботы, все до одной, уже не просто принадлежат ему. Они стали необходимостью. Воздухом. И он знал — с той же ясностью, с какой отличал подлинный водяной знак от подделки, — что это только начало. Что за этим последует что-то ещё. Что-то, чего он боится даже назвать про себя. Но остановиться уже не мог. Ландо катило сквозь ноябрьскую ночь, и в груди у Альберта, рядом с конвертом, полным денег, пульсировало тепло — то самое, что зажглось сегодня днём, когда Клод назвал его по имени. — До субботы, милорд, — прошептал он в темноту. И ему показалось, что ветер за окном ответил. —