Там, где Нас нет

Бонусная глава. Хитроу Лондон, аэропорт Хитроу. Ноябрь 2005. Терминал 5 гудел привычной вечерней суетой. Люди спешили к стойкам регистрации, тащили чемоданы, говорили по телефонам, пили отвратительный кофе из пластиковых стаканчиков. Где-то объявляли посадку на рейс до Нью-Йорка, где-то плакал ребёнок, где-то пахло бургерами и ванильными булочками. Адам сидел в зале ожидания у выхода на посадку и листал потрёпанную книгу в мягкой обложке. Он не знал, зачем купил её в аэропорту — сборник стихов Уитмена, старая добрая классика. Просто рука сама потянулась, когда он проходил мимо книжного киоска. Странный выбор для тридцатилетнего архитектора, летящего в командировку в Берлин. Но Адам привык доверять интуиции. У него были золотисто-карие глаза — необычные, с тёплым медовым отливом, который женщины находили привлекательным, а коллеги — немного пугающим. Светлые вьющиеся волосы до плеч, высокий рост, худощавое, но крепкое телосложение. Он одевался просто — джинсы, свитер, старое пальто, которое никак не мог выкинуть, хотя оно уже вышло из моды лет десять назад. На груди, под свитером, висел кулон. Он носил его сколько себя помнил. Мать говорила, что он был с ним с рождения — якобы какой-то странный старик принёс его в роддом и сказал: «Передайте мальчику, когда вырастет. Это его». Старика никто не знал, кулон хотели выкинуть, но медсестра пожалела и отдала матери. Так лабрадорит — синий, переливчатый, с золотым ободком, на котором с одной стороны было выгравировано солнце, а с другой — луна — остался с Адамом навсегда. Он никогда его не снимал. Камень был тёплым — всегда, даже в самые холодные дни. И иногда, когда Адам засыпал, ему снились странные сны. Старый дом с бабочками на стенах. Оранжерея с орхидеями. Дубовая роща и замшелый валун. И лицо. Чьё-то лицо — прекрасное, бледное, с янтарными глазами, которые смотрели на него с такой любовью, что просыпаться было невыносимо. Адам не знал, что это значит. Просто жил — работал, проектировал здания, встречался с женщинами, но никогда не задерживался надолго в отношениях. Ждал чего-то. Или кого-то. — — Простите, здесь свободно? Голос вырвал его из задумчивости. Адам поднял глаза. И замер. Перед ним стоял молодой человек. Высокий, тонкий, с тёмно-каштановыми волосами, немного вьющимися, с длинной чёлкой, падающей на лоб. Бледная кожа, красивые ресницы, тонкие брови. И глаза — серо-голубые, прозрачные, как северное море. Но что-то в лице было до боли знакомым. Что-то, от чего у Адама перехватило дыхание. — Свободно, — выдохнул он. Молодой человек сел напротив, поставил рядом небольшую дорожную сумку. На нём были чёрные джинсы, тёмно-синий свитер и старое пальто, которое выглядело точно так же, как у Адама — будто из одной коллекции, купленной лет десять назад. Он тоже что-то читал. Книга в мягкой обложке. Адам, сам не зная зачем, скосил глаза на обложку. «Листья травы». Уитмен. Тот самый. Сердце пропустило удар. — Хорошая книга, — сказал Адам. Голос прозвучал хрипло, пришлось откашляться. Молодой человек поднял глаза. Вблизи они оказались ещё красивее — серо-голубые, с тёмными крапинками, которые при определённом свете могли показаться янтарными. — Вы знаете Уитмена? — спросил он. Голос был тихий, с лёгкой хрипотцой. — Немного. «Я славлю себя и воспеваю себя, и то, что я говорю, я говорю для тебя». Молодой человек улыбнулся. И от этой улыбки у Адама остановилось сердце. — Вы первый, кто цитирует его правильно, — сказал он. — Обычно вспоминают только про «каждый атом, принадлежащий мне». — А это разве не главное? — Главное — что этот атом принадлежит и тебе. Они смотрели друг на друга. В зале ожидания объявили посадку на рейс до Берлина. Люди засуетились, заспешили. — Вы тоже в Берлин? — спросил Адам. — Да. Командировка. Я архитектор. Адам рассмеялся — негромко, удивлённо. — Я тоже. Молодой человек посмотрел на него внимательнее. Взгляд его упал на шею Адама, туда, где из-под свитера выглядывала тонкая цепочка. — У вас кулон, — сказал он. — Можно посмотреть? Адам, сам не зная почему, вытащил кулон наружу. Лабрадорит сверкнул в свете неоновых ламп — синий, глубокий, живой. Молодой человек побледнел. — Откуда он у вас? — спросил он. Голос дрожал. — С рождения. Странная история. Говорят, какой-то старик принёс его в роддом и сказал, что это моё. — Старик... — повторил молодой человек. Он расстегнул верхнюю пуговицу своего свитера и вытащил цепочку, висевшую у него на груди. На ней были запонки. Серебряные, с гравировкой — крошечная колибри. Адам смотрел на них и чувствовал, как мир вокруг перестаёт существовать. — Откуда они у вас? — прошептал он. — С рождения. Тоже странная история. Говорят, какой-то старик... — Он не договорил. Они смотрели друг на друга, и в глазах у обоих стояли слёзы. — Меня зовут Адам, — сказал Адам. — Майкл, — ответил молодой человек. И вдруг улыбнулся — той самой улыбкой, тёплой, редкой, от которой у Адама подогнулись колени. — Майкл, — повторил Адам, пробуя имя на вкус. — Майкл. — Адам. — Майкл произнёс это так, будто пробовал на вкус что-то давно забытое и бесконечно родное. — Можно спросить? — Да. — Вы верите в прошлые жизни? Адам помолчал. Потом посмотрел на кулон, на запонки, на это лицо, которое он видел во сне столько лет. — Раньше не верил, — сказал он. — А теперь... теперь не знаю. Объявили последнюю посадку на рейс. — Нам пора, — сказал Майкл. Но не двинулся с места. — Пора, — согласился Адам. И тоже остался сидеть. Они смотрели друг на друга, и вокруг них текла чужая жизнь — люди спешили, самолёты взлетали, время бежало. А для них время остановилось. — Вы знаете, — сказал вдруг Майкл, — когда я был маленьким, мне всё время снился один и тот же сон. Большой старый дом, библиотека с камином, и человек, который сидит в кресле и читает мне вслух. Я никогда не видел его лица. Только руки. Сильные, тёплые руки, которые перелистывали страницы. У Адама перехватило дыхание. — А мне снилась оранжерея, — сказал он. — С орхидеями. И кто-то, кто гладил их тонкими пальцами и говорил, что они чувствуют любовь. Майкл смотрел на него. В серо-голубых глазах плескалось что-то древнее, знакомое, вечное. — Адам, — сказал он. — Можно вас попросить? — Всё, что угодно. — Не улетайте сегодня. Останьтесь. В Лондоне. Я тоже останусь. И мы... мы просто поговорим. Хорошо? Адам смотрел на него. На это лицо, которое он искал всю жизнь, сам того не зная. На эти глаза, которые смотрели на него с такой же тоской и надеждой, с какой он сам смотрел на Майкла. — Хорошо, — сказал он. — Я останусь. Майкл улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Адама замерло сердце. — Спасибо, — сказал он. — Спасибо, что... что вы есть. Они встали, подхватили сумки и пошли к выходу из терминала. Мимо стоек регистрации, мимо кафе, мимо людей, которые спешили по своим делам. На выходе, уже в дверях, Майкл остановился. — Адам, — сказал он. — Да? — Вы когда-нибудь чувствовали, что ищете что-то? Всю жизнь? И не знаете, что именно? — Чувствовал, — ответил Адам. — Всегда. — А теперь? Адам посмотрел на него. На тонкие черты лица, на тёмные волосы, на серо-голубые глаза, в которых, если присмотреться, всё же мелькали золотые искры. — Теперь, кажется, нашёл. Майкл улыбнулся — светло, открыто, счастливо. — Я тоже, — сказал он. — Я тоже, Адам. Они вышли в лондонскую ночь. Холодный ветер дунул в лицо, но им было тепло. Потому что кулон на груди Адама пульсировал — ровно, спокойно, счастливо. Потому что запонки на рубашке Майкла мерцали в свете фонарей. Потому что они нашли друг друга. Снова. Навсегда. — Конец бонусной главы