Там, где Нас нет

Глава 19. Освобождение Лето 1878. Лунный Туман Прошёл год. Год с тех пор, как Альберт привёз кости Клода домой и похоронил их под замшелым валуном в дубовой роще. Год, как он носил кулон на груди и чувствовал биение чужой искры в такт своему сердцу. Год боли, тоски и тихого, горького счастья — потому что Клод был рядом. Он приходил к нему каждое утро. Сидел у могилы, говорил о погоде, о книгах, о слугах, о том, как цветут орхидеи. И каждый раз кулон пульсировал в ответ — слабо, тепло, любяще. Иногда по ночам Альберт просыпался от видений. Он видел лабораторию Морланда, металлический стол, сверло. Слышал крик Клода, зовущего его по имени. Чувствовал холод, боль, отчаяние. Искра делилась с ним своей агонией. Он не знал, как это остановить. Да и хотел ли? Это была единственная связь с Клодом, единственное доказательство, что тот всё ещё существует. Но год носить чужую боль — это слишком много даже для любви.   Часть первая. Признаки В начале лета Альберт заметил, что кулон изменился. Камень пульсировал иначе — не ровно, а какими-то вспышками, будто что-то пыталось прорваться наружу. Иногда по ночам он светился — слабо, призрачно, синим. И видения стали чаще. Теперь Альберт видел не только смерть Клода. Он видел его запертым в маленькой стеклянной колбе, в подвале лаборатории Морланда. Видел, как искра бьётся о прозрачные стенки, пытаясь вырваться. Видел другие искры — десятки других, таких же пленённых, таких же кричащих в беззвучии. И слышал голос. — Альби, — звал Клод. — Альби, забери меня отсюда. Здесь темно. Здесь страшно. Я хочу домой. Альберт просыпался в холодном поту, прижимая кулон к груди, и шептал: — Я здесь. Ты дома. Ты в камне. Но голос не умолкал. И однажды ночью Альберт понял: он не дома. Искра в кулоне — это не душа Клода. Это только её осколок, запертый в камне, кричащий от боли, которую Морландпродолжает использовать для своих экспериментов. Где-то там, в лаборатории, в стеклянных колбах, томятся души. И душа Клода — тоже. Не вся. Не целиком. Но та её часть, что была вырвана в агонии, продолжает страдать. — Я найду тебя, — сказал Альберт в темноту. — Я освобожу тебя. Кулон вспыхнул — ярко, отчаянно, благодарно.   Часть вторая. Расследование Альберт начал искать. Он перечитал все бумаги Клода, все заметки о каббале и Древе Жизни. Нашёл адрес клиники Морланда — не ту, в Плакли, куда приезжал Клод, а другую, лондонскую, где Морланд держал свои трофеи. Он ездил в Лондон, расспрашивал людей, искал сведения о докторе, который якобы умеет сохранять души. Ему советовали обратиться к психиатру. Ему советовали лечиться от галлюцинаций. Ему советовали смириться и жить дальше. Альберт не слушал. Он знал, что Клод ждёт. И однажды ночью кулон показал ему дорогу. Видение было ярким, как никогда. Альберт видел дом в Ист-Энде, старый, заброшенный с виду. Видел подвал, заставленный стеклянными колбами, в каждой из которых пульсировал свет. Видел одну колбу — отдельную, на отдельном столе — с синим, переливчатым сиянием. Искра Клода. И голос: — Альби, ты пришёл. Я знал, что ты придёшь.   Часть третья. Решение Утром Альберт принял решение. Он поедет в Лондон. Найдёт эту лабораторию. Освободит Клода. Но перед этим он пошёл в дубовую рощу. Он сидел у могилы, гладил орхидеи и говорил с тем, кто лежал под землёй. — Я не знаю, слышишь ли ты меня там, в своих костях. Я не знаю, есть ли у тебя душа и где она. Но я знаю, что часть тебя страдает в плену у Морланда. И я не могу оставить её там. Кулон пульсировал — ровно, спокойно. — Если я освобожу тебя — ты уйдёшь. Насовсем. Я останусь один. — Голос Альберта дрогнул. — Я не хочу тебя терять. Даже такую — в камне, кричащую, страдающую — я не хочу тебя терять. Он замолчал. Ветер шелестел листвой, где-то пела птица. — Но я люблю тебя, — сказал Альберт. — И поэтому должен отпустить. Ты заслуживаешь покоя. Ты заслуживаешь свободы. Кулон вспыхнул — ярко, тепло, благодарно. — Я иду, — сказал Альберт. — Я иду за тобой, милый.   Часть четвёртая. Лаборатория Дом в Ист-Энде стоял тёмный, заброшенный, с заколоченными окнами. Но Альберт знал — это только видимость. Он обошёл здание, нашёл чёрный ход. Дверь была заперта, но замок оказался старым, ржавым — Альберт выбил его плечом. Внутри пахло сыростью, плесенью и ещё чем-то сладковатым, тошнотворным — тем же запахом, что был в клинике в Плакли. Альберт зажал нос рукавом и пошёл вниз, туда, где, как показало видение, находился подвал. Лестница скрипела под ногами. С каждой ступенькой кулон пульсировал всё сильнее, всё отчаяннее. — Я здесь, — шептал Альберт. — Я здесь, милый. Подвал открылся перед ним внезапно. Это было большое помещение, освещённое газовыми рожками. Вдоль стен стояли стеллажи со стеклянными колбами — десятки, сотни колб, в каждой из которых пульсировал свет. Красный, синий, зелёный, жёлтый — души, запертые в стекле, бились о свои прозрачные тюрьмы. А в центре, на отдельном столе, стояла колба с синим, переливчатым сиянием. Искра Клода. Альберт подошёл ближе. Колба была холодной, стекло матовым от дыхания — или от того, что билось внутри. Он коснулся её пальцами — и мир взорвался болью. Крик. Холод металла. Хруст костей. — АЛЬБИ! Альберт отшатнулся, едва устояв на ногах. Слёзы текли по лицу. — Я здесь, — прошептал он. — Я здесь, Клод. — Ты пришёл, — раздался голос за спиной. Альберт обернулся. В дверях стоял Морланд. Он постарел за этот год — осунулся, побледнел, глаза ввалились. Но в них горел всё тот же холодный, безумный огонь. — Я знал, что ты придёшь, — сказал Морланд. — Она звала тебя. Всё время звала. Даже в камне, даже запертая — только твоё имя. — Отпусти его, — голос Альберта звучал ровно, страшно. — Отпусти всех. — Не могу, — Морланд покачал головой. — Они — моё бессмертие. Пока они здесь, я не умру. Их страх, их боль, их любовь — это топливо. Для меня. Для вечности. Альберт посмотрел на него. На этого старого, больного, безумного человека, который ради жизни готов был мучить других. — У тебя нет никого, — сказал Альберт. — Ты говорил Клоду перед его смертью. Ты завидовал ему, потому что у него был я. А у тебя — никого. Морланд вздрогнул. — Я не завидовал, — прошептал он. — Я... я просто хотел... — Ты хотел жить. Любой ценой. Даже ценой чужих душ. — Альберт шагнул к нему. — Но жизнь без любви — это не жизнь. Это существование. Ты существуешь сорок лет. А Клод прожил двадцать два года — но по-настоящему, с любовью. Кто из нас счастливее? Морланд молчал. Глаза его бегали, губы дрожали. — Отпусти их, — повторил Альберт. — Дай им покой. И, может быть, тогда обретёшь свой.   Часть пятая. Освобождение Альберт повернулся к колбе. Он не знал, как это сделать. Не знал, что нужно разбить стекло или прочитать заклинание. Он знал только одно — нужно говорить. Он заговорил. — Клод, — сказал он, глядя на синее сияние. — Клод, ты меня слышишь? Сияние пульсировало — да. — Я здесь, милый. Я пришёл за тобой. Помнишь, как мы встретились? В коридоре «Сотбис». Ты чуть не упал, а я хотел поддержать, но не посмел. А ты заметил. И улыбнулся. Сияние стало ярче. — Помнишь нашу первую прогулку в Гайд-парке? Будру плющевидную. Ты сказал, что я умею находить ценность там, где другие видят сорняки. А я смотрел на тебя и думал — вот она, ценность. Вот оно, сокровище. Пульсация участилась. — Помнишь кулон? Я заказывал его у ювелира на Стрэнде. Хотел, чтобы у тебя была частичка меня. А теперь... теперь ты — частичка меня. В камне. В сердце. Навсегда. Сияние в колбе задрожало. — Помнишь дубовую рощу? Валун? Орхидеи? Ты сказал, что хочешь лежать там. Я похоронил тебя там, Клод. Твои кости — под дубами, с цветами. Ты дома. Колба треснула. — Ты дома, — повторил Альберт. — Ты больше не один. Ты свободен. Иди. Иди туда, где нет боли. Где нет страха. Где есть только свет. Колба разлетелась вдребезги. Синий свет хлынул наружу — яркий, ослепительный, прекрасный. Он заполнил весь подвал, затопил его, вытеснил тьму. И в центре этого света Альберт увидел Клода. Не призрака, не тень — Клода. Таким, каким он был при жизни — с янтарными глазами, с тёмными волосами, с той самой тёплой улыбкой, которую Альберт так любил. — Альби, — сказал Клод. Голос его звучал отовсюду и ниоткуда. — Спасибо тебе. — Клод... — Альберт протянул руку, но пальцы прошли сквозь свет. — Я люблю тебя. — Я знаю. Я всегда знал. И всегда любил. Клод шагнул к нему — и на одно мгновение Альберт почувствовал прикосновение. Тёплое, нежное, родное. — Я должен идти, — сказал Клод. — Туда, где нет боли. Где я буду ждать тебя. — Когда? — спросил Альберт. — Когда я приду? — Не скоро, — улыбнулся Клод. — Ты должен жить. Дышать. Смотреть на осень. Заботиться о моих орхидеях. А когда придёт время — я встречу тебя. У валуна. В дубовой роще. — Обещаешь? — Обещаю. Свет стал ярче, ослепительнее. Фигура Клода начала таять, растворяться. — Прощай, Альби, — прошептал голос. — Спасибо за всё. — Прощай, Клод, — ответил Альберт. — До встречи. Свет вспыхнул в последний раз — и погас. В подвале стало темно. Только газовые рожки горели своим тусклым, жёлтым светом. Альберт стоял один среди разбитых колб и тихо плакал. Кулон на его груди был тёмен и холоден. Но в глубине лабрадорита, в самой его сердцевине, теплилась крошечная, едва различимая искра. Не боли. Не страха. Не агонии. Просто — любви.   Часть шестая. После Морланд сидел на полу, обхватив голову руками. Все его колбы были разбиты. Все души ушли. Он остался один — с тем же страхом смерти, который преследовал его всю жизнь. — Ты свободен, — сказал Альберт, проходя мимо. — Отпусти и ты. Морланд не ответил. Альберт поднялся по лестнице, вышел из дома. Ночь была тёплой, звёздной. Где-то пел соловей. Он прижал руку к груди, туда, где под рубашкой висел кулон. — Ты здесь, — прошептал он. — Ты всегда будешь здесь. Кулон ответил слабым, едва уловимым теплом. Искра любви. Навсегда.   Эпилог Весна 1879. Дубовая роща, Лунный Туман. Дикие орхидеи расцвели. Альберт сидел на замшелом валуне, глядя на нежные бледные цветы, покачивающиеся на ветру. Он приходил сюда каждое утро — разговаривал с Клодом, рассказывал о погоде, о книгах, о том, как скучает. — Брендон вчера упал с лестницы, ничего серьёзного. Миссис Брендон заставила его пить бульон. Молли ждёт второго ребёнка, говорит, если будет девочка, назовёт Альбертой. Я сказал, что это ужасное имя. Ветер шевелил листву. — Я всё ещё скучаю. Это не проходит. Я не хочу, чтобы это проходило. Он коснулся кулона на груди. Камень был тёмен, но под пальцами — ровное, спокойное тепло. — Но теперь, когда ты здесь, под этими дубами, с этими цветами... мне кажется, ты не ушёл. Ты просто стал частью всего этого. Он поднялся. — Я люблю тебя, Клод. До встречи там, где нет времени и расстояний. Он ушёл. Кулон на его груди был тёмен и спокоен. Но в глубине лабрадорита теплился свет. Тот самый, с которым Клод смотрел на него в их первый вечер у камина. Тот самый, который обещал: «Я вернусь».

И вернулся.

 

Конец.