Попутчики

15 октября 1991 г.

Посольство США, Таллин, Эстония

— Очень броско[1], мистер Фуллер. — Очень ретро, — ответил заместитель посла. — Не мой галстук, — добавил он, в последний раз поправляя концы чёрного банта. — Ваше «броско». — Он обернулся к мисс Бойл. — Давненько я такого не слыхал. — Наверное, я могла бы сказать, что вы выглядите офигенно[2]. Хоукинс Фуллер предположил, что мисс Бойл было слегка за сорок: достаточно много, чтобы понимать слово «броско», и достаточно мало, чтобы знать слово «офигенно», хотя, если уж на то пошло, даже он в свои шестьдесят шесть был в курсе, что «офигенно» означает «отлично». Она задержалась на мгновение, как до сих пор часто делали женщины в присутствии Хоукинса Фуллера, думая о той поре, когда его серебряные волосы были такими же чёрными, какими оставались брови — по типажу Грегори Пека. Однако мистер Фуллер был красивее Грегори Пека. Он также не спешил, желая подольше насладиться столь знакомым чувством восхищения собой. — А это, — наконец сказал он, указывая на груду плохо пропечатанных телексов[3] на краю своего стола. — Полная фигня. Совсем не офигенно. Просто отвратительно. — Знаю, — вздохнула мисс Бойл, сомневаясь, что посольство, всё ещё находящееся в процессе реорганизации, в ближайшее время получит хотя бы внутреннюю электронную почту. — Но этот парень творит с телефонами чудеса. Они работают в двадцать раз лучше, чем на той неделе. Посол звонил сегодня дважды, в Брюссель и Вашингтон. И оба раза слышимость была прекрасной, как будто говоришь с глазу на глаз. А кроме того, — добавила она, устремившись назад, к своему столу, и вернувшись со стопкой самой обычной почты. — У нас есть примитивное, но надёжное средство связи. Она увидела, что письма были личными, поэтому оставила их нераспечатанными и, вручив ему, ушла с дружелюбным, но строгим напутствием: — Не сильно тут расслабляйтесь. Люси спустится через пять минут. Фуллер попытался вспомнить, давно ли мисс Бойл сменила обращение «Миссис Фуллер» на «Люси». — Хорошо, — ответил он. — А если я слишком расслаблюсь, — как он обычно и делал; медлительность и сонливая мечтательность придавали ему ещё больше привлекательности, — просто позвони мне, мисс Блю[4]. Мисс Бойл озадаченно нахмурилась. — Ах, — сказал Фуллер. — А вот для этого вы слишком молоды. Она ушла, с улыбкой закрыв за собой дверь и оставив Фуллера со стопкой писем на столе: двумя ярко-оранжевыми конвертами сверху — слегка заблаговременно пришедшими открытками к Хеллоуину от внуков из Потомака. Под ними лежало письмо от вашингтонского риелтора Люси насчёт дома в Чеви-Чейз, который она была решительно настроена купить. Через год они навсегда вернутся домой, и он наконец-то начнёт работать на полставки в Фонде Карнеги. Было странно оказаться здесь в такое время и помогать в установлении нового мирового порядка. Предполагалось, что ещё прошлой весной, после шести проведённых в Болгарии лет, он завершит свою карьеру дипломата. Она не стала выдающейся, эта карьера, что никогда его не волновало, однако, любуясь в окно сумерками над Финским заливом, он не мог отказать себе в удовольствии припомнить основные её моменты, словно выполняя один из диагностических тестов на болезнь Альцгеймера, которые Люси пожелала добавить в их утреннюю рутину вместе с отрубными кексами и витаминами для пенсионеров[5]. Всё верно: шесть лет в Болгарии; перед этим — четыре года в Вашингтоне; а ещё раньше — четыре года работы в миссии США при ООН. Память вела его дальше, в середину и конец семидесятых, — и как же повезло, что именно тогда им наконец дали назначение в Нью-Йорк! И всё же, несмотря на финансовую нестабильность и высокий уровень преступности (взять хотя бы тот кошмар средь бела дня, когда Люси вернулась домой с разбитой щекой и без кошелька), ему удалось сделать несколько интересных остановок, пока весь мир катился в пропасть. Честно говоря, в пятьдесят он был уже слишком стар, чтобы предаваться подпольным утехам, внезапно переставшим быть таковыми. Но внешность даровала ему отсрочку, время от времени предоставляя благовидный доступ к волнующей ночной жизни по западную сторону от Вест-стрит. Ему сопутствовала удача, часть многолетней неприкосновенности, позволявшая возвращаться из тех вылазок домой без малейшего похмелья, не говоря уже о том отложенном во времени злом роке, что неизбежно повлёк за собой нынешние унизительные некрологи, мельком упоминающие «продолжительную болезнь» или «пневмонию», намёки, которые даже Люси — за утренней газетой и отрубным кексом — могла расшифровать. Но я отвлёкся, подумал он, возобновляя быструю и утешительную перемотку времени назад. Он добрался до шести лет в Австрии (в основном при Никсоне), затем — до четырёх в Швеции, где уклонисты от военной службы имели более высокий социальный статус, чем сотрудники посольства, со всем возможным достоинством ругавшие Линдона Джонсона, не забывая вовремя кивать и есть холодную лососину из рук своих хозяев. А до этого? Четырнадцать лет, с 1952-го и до 1966-го, прямо в Фогги Боттом — в Бюро по связям с Конгрессом Государственного департамента, где он был бы счастлив остаться навсегда, если бы Люси не решила, что ему следует использовать своё скромное заслуженное влияние и некоторые связи, чтобы в возрасте сорока лет перейти с гражданской службы на дипломатическую. Пришло время повидать мир, постановила она. Таков был его славно воссозданный в памяти жизненный путь. Фуллер решил, что нет нужды в уточнении дат давних поездок в Осло и Парагвай, не говоря уже о Гарварде, службе во флоте и учёбе в школе Святого Павла. Нет уж, не может быть никакого Альцгеймера у сынишки миссис Фуллер. Завтра утром он скажет Люси забыть о кексах и пожарить яичницу на алюминиевой сковороде. Ему хотелось бы знать, будет ли работать автобусная линия из Мэрилэнда вниз до Карнеги на Массачусетс-авеню, когда они вернутся домой. Во время его последнего срока работы в Штатах — с 1981-го по 1985-й, в первый президентский срок Рейгана, огромное ему спасибо — он так и не освоился с новым метрополитеном, чей грохот под землёй хотя бы не доносился до Джорджтауна. Он замечтался о том, чтобы Люси позволила им вернуться туда и позабыла об этой громаде в Чеви-Чейз, как вдруг заметил маленький белый конверт с адресом, написанным аккуратным женским почерком, присущим поколению его супруги. Одна из подруг по школе Уэлсли? Возможно, хотя он и не мог припомнить никаких Расселов из Скоттсдейла, штат Аризона. Лишь несколько секунд спустя он разглядел, что письмо было адресовано ему, а не жене. Поэтому он вскрыл конверт — и тут же выдохнул: Господь Всемогущий. Дорогой Фуллер! Тим Лафлин скончался 1 сентября в католической больнице Провиденса, на Род-Айленде, в возрасте 59 лет. Он был уже некоторое время болен. Я часто получала от него вести и, хотя мы виделась с ним крайне редко, считала своим добрым другом. Не знаю, молишься ли ты (я лично нет), но если да, уверена, что даже сейчас он был бы благодарен за твои молитвы. Так или иначе, я посчитала, что ты должен знать. Искренне твоя, Мэри (Джонсон) Рассел Прошло более тридцати лет с тех пор, как он говорил с кем-либо из них, и было легче сперва подумать о ней. Она никогда не называла его Хоукинсом. Она считала его имя нелепым и не постеснялась сообщить ему об этом, отметив, что «фамилия сойдёт за имя», и добавив, что для неё он всегда будет Фуллером, при любых обстоятельствах. Он ответил, что она не знает и половины правды, и что Хоукинс — это даже не первое имя, а второе, тогда как первое — Захария. Тогда они оба рассмеялись, а в её глазах был острый блеск, из-за которого он порой называл её Пассионарией, в честь Долорес Ибаррури, но не потому, что этот блеск был страстным, а потому, что чётко давал понять: ты, З.Хоукинс Фуллер, не пройдёшь![6] И дело было вовсе не в том, что Мэри Джонсон не позволила ему найти убежище в своих объятиях в течение всего их долгого недо-романа; как раз это никогда не составляло проблемы. Дело было в уровне доверия, которого его лишили. Дело было в утрате ею веры в него. Он вложил письмо назад в конверт, а конверт сунул в ящик, но не в тот, где оказались открытки от внуков и переписка с риелтором. Бедный, печальный, забавный малыш Тим, подумал Фуллер, взглянув на часы. СПИД, конечно же. Он встал и вышел из кабинета в приёмную. — Вы опередили меня на десять секунд, — сказала мисс Бойл. — Она внизу. И она была там. Почти такая же стройная, как во времена Уэлсли; волосы, теперь серебристые с золотом, были уложены в ту же аккуратную причёску, что и всегда, а свой наряд она описала ему ещё за завтраком: бирюзовый пиджак поверх белой блузки и чёрная юбка — поменяй местами и получишь эстонский новый (точнее говоря — старый) трёхцветный флаг. Никто не ожидает, что жена второго человека в американском посольстве будет так стараться, и никто не упустит из виду, насколько она красивее жены самого посла. — Итак, — сказала Люси, лучезарно улыбаясь, и убрала пару непослушных прядей со лба мужа. — Мисс Бойл говорит, что почта уже приходит. — Да, — ответил тот. — Ни дождь, ни снег, ни геополитические потрясения… Люси продолжала улыбаться, разглаживая лацканы на пиджаке Хоукинса и упиваясь тем, что две-три жены эстонских чиновников, присутствующих в банкетном зале, заметили её внимание к супругу. Быть может, эти женщины подумали, что они с Хоукинсом выглядят, как пожилая пара в рекламе Ральфа Лорена[7]. Кстати, открылся ли в Таллине магазин «Поло»? Все остальные тут вроде бы уже обосновались. — Твой риелтор хочет немного поднять цену, — сказал Хоукинс. — Наш риелтор, дорогой. Напоследок она поправила правый манжет Хоукинса. Он тоже понимал, что она красуется их неувядающей молодостью и энергичностью, как если бы свобода была дорогим увлажняющим кремом, мудро выбранным ими давным-давно. Вот чего вас лишили на пятьдесят лет, — казалось, говорила она эстонцам, не столько из патриотизма, сколько из личной гордости. Пятьдесят лет, подумал Фуллер. Больше похоже на пятьсот плюс-минус двадцать. Кто только не побывал на этой земле? Сперва шведы, затем немцы и лишь потом русские. Отпустив мужа, Люси обеими руками вцепилась в жену министра иностранных дел, ахая и охая, словно активистка университетского клуба, прешедшая на встречу выпускников. Фуллер взял бокал шампанского у одного из официантов и отошёл от центра зала. Хотя гости всё ещё прибывали, американский посол уже произносил тост за вновь открытое посольство, а Фуллеру вдруг вспомнилась вечеринка, которую он посетил лет тридцать пять назад: эстонское «посольство» в Вашингтоне, печальный маленький форпост, разделенный с парой других порабощённых балтийских стран. Горстка неудачливых молодых служащих Госдепартамента была втиснута в комнатушку с обилием копчёной рыбы и изгнанников в запятнанных костюмах, призванных составить им компанию и улыбавщихся, словно в присутствии больной полиомиелитом девочки, вокруг которой все притворяются, что однажды каким-то образом она встанет с инвалидного кресла и снова сможет ходить. Возможно, в тот вечер он брал с собой Мэри Джонсон? А затем, ещё до десяти, отвез её домой на такси и поцеловал в щёку? Посол говорил о долгой, нерушимой «правовой преемственности» американо-эстонских отношений, как будто девочка-калека всё это время продолжала свой неловкий танец, и теперь они все могли поприветствовать её «мирное возвращение в семью действительно свободных наций». Слушая аплодисменты, Фуллер размышлял о том, что это возвращение едва не оказалось и вовсе мирным. После падения Берлинской стены литовцы первыми поиграли мускулами, чем довели Горбачёва почти до сталинских репрессий, а Таллинну повезло избежать той жестокой, хотя и тщетной взбучки, которую задали Вильнюсу. Теперь посол пытался немного поиграть словами, едва осознавая, с какой невиданной быстротой Эстония у него превратилась из «порабощённой» в страну «режима наибольшего благоприятствования». Он продолжал распространяться о поразительных событиях двух последних месяцев: неудавшемся перевороте в Москве, паническом признании СССР независимости прибалтийских государств и вхождении всех трёх в состав ООН. Посол всё говорил и говорил, хотя среди заскучавшей аудитории постепенно нарастало праздное бормотание. Фуллер почувствовал, как его потянули за локоть: какой-то молодой человек хотел познакомить его с неким «ранее преследуемым интеллигентом», нынче помогавшим в разработке конституции. И как только посол официально умолк, всё тот же активный сводник заявил Фуллеру, что тому «крайне необходимо» познакомиться с седовласым стариком, которого уже тянули в его сторону. — Да, конечно, — сказал Фуллер, улыбаясь и пожимая руку старика. Он понял, что это был один из «лесных братьев», что после окончания Второй мировой войны не пожелали вернуться в тёплые дома и принять советское господство, предпочтя прятаться в лесах. Фуллер решил, что они не вполне партизаны, а больше похожи на японских солдат, внезапно обнаруженных на тихоокеанских островах спустя десятилетия после войны и всё ещё хранивших чистые рубашки, чтобы нарядиться в тот день, когда император примет капитуляцию американцев. Естественно, эстонские лесные братья знали, что война закончилась, но всё равно скрывались, питаясь корой и ветками. Такой выбор Фуллеру казался загадочным и странным, и он обрадовался, когда старик, даже сейчас выглядевший голодным, ослабил хватку на его руке. Список гостей, присланный эстонцами, состоял преимущественно из местных, тогда как Госдепартамент, как и всегда, озаботился пригласить около дюжины старых русских оккупантов, вроде того, с которым Фуллера сейчас знакомили — краснолицего и седого; последние тридцать лет он управлял фосфатным рудником и пятьюстами душами на северо-востоке страны. Фуллер услышал слово «фосфат» и пошутил о пузырьках в бокале шампанского. Русский озадаченно улыбнулся, а молодой человек из МИДа, только что к ним присоединившийся, перевёл его английскую фразу. Фуллер осознал, что за три десятка лет, здесь проведённых, этот любезный ренегат, выше всех поднявший бокал за тост посла, выучил меньше слов по-эстонски, чем сочла нужным освоить Люси в самолёте до Таллина. — Господин советник, — сказал парень из МИДа, — имею честь представить вам мистера Леннарта Мери. Фуллер был уже наслышан об этом эрудите: писателе, режиссёре, а теперь ещё и министре иностранных дел[8]. Он поспешил заверить Мери, что тот достаточно привлекателен, чтобы стоять как за камерой, так и перед ней. — И кто бы говорил! — ответил тот. Ещё через минуту они условились пообедать вместе — «что угодно, только не эти ваши американские завтраки!» — в гостинице «Стикляй». Их прервал человек, принадлежавший к более консервативному крылу Народного фронта. Выступавший до недавнего времени за автономию, а не за полную независимость, он, как и директор фосфатного завода, спешил снискать расположение новой реальности. Фуллер, одарив сего джентльмена той же широкой белоснежной улыбкой, что и всех остальных, пригласил его в образовавшийся возле себя круг. — Видите ли, господин советник, — сказал представитель Народного фронта, адресуя свою речь скорее министру иностранных дел, нежели Фуллеру, — это был, как говорится, «ловкий трюк» с нашей стороны — объявить независимость после того, как советский парламент наконец признал пакт Молотова-Риббентропа и аннексию 1940 года изначально незаконными. — Расскажите поподробнее, — попросил Фуллер тем же бодрым тоном, которым Люси интересовалась у жены директора фосфатного завода, как той удаётся поддерживать связь с внуками в Москве. — Им проще было признать, что мы никогда и не являлись частью СССР, чем позволить нам отделиться, — ответил представитель Народного фронта, убедившись, что его слова дошли до министра иностранных дел. — Подобное, — пояснил он, — создало бы плохой прецедент. Которым многие другие советские республики, возможно, всё ещё захотят воспользоваться. — Успех сопутствует разлуке[9], — заметил Фуллер. Министр улыбнулся, но представитель Народного фронта, не уловив шутки, забеспокоился, что все старания оказались тщетны. Фуллер дружески похлопал его по руке и подумал: Иезуиты. Так некогда говорил Тим, заливаясь громким, звенящим смехом над логикой происходящего: Иезуитам бы это понравилось, Хоук! К облегчению Фуллера вот-вот должна была начаться музыкальная программа: жизнерадостный репертуар Коула Портера[10] и балтийские народные песни — подбирать их помогала мисс Бойл. Она и сейчас была при деле: расставляла праздничные сувениры в виде покрытых эмалью орлов, которые они весь день никак не могли найти. Спустя двадцать минут и один коктейль из водки с тоником, когда директор фосфатного завода аплодировал последним аккордам «Дружбы» — просто идеальное сочетание — Фуллер покинул зал. Он знал, что Люси его прикроет. Ещё через полминуты он вышел на булыжную мостовую, шагая в ночь и наслаждаясь автономией — если не полной независимостью — право на которую всегда считал по закону своим. На следующей неделе Люси, вероятно, заставит его кататься по достопримечательностям Нарвы, а в июне к ней приедет целая орава скучных друзей, чтобы полюбоваться белыми ночами; но как бы поздно ни вернулся он сегодня, всё будет в порядке. В конце концов, он знал, что и она сама живёт в извечной белой ночи, переводя часы назад — на время, в которое ей бы хотелось видеть его вернувшимся домой. На улице было слишком холодно, а Фуллер до сих пор побаивался свободно гулять по городу, с трудом представляя себе, что здесь больше нет советских военных патрулей. Впрочем, на самом деле они порой ещё встречались, но должны были покинуть страну через год-другой, к тому времени, когда эстонцы избавятся от советских рублей, всё ещё находившихся в обороте. Чертовски привлекательны были некоторые из тех русских парней: миловидные лица, безуспешно пытавшиеся выглядеть сурово под жёсткими козырьками фуражек. Увы, они так же быстро старели и грубели, как и лица тех красивых еврейских юношей, с которыми он бывал дома. Фуллер бросил взгляд на маленькую церковь с куполом-луковкой возле каменной лестницы, соединяющей старый город с верхней его частью. С залива дул сильный ветер, возможно из самой Финляндии, страны, так на него похожей, так долго полусвободной, но вполне благополучной и неким образом избавленной от суеты грядущего конца света. Навстречу шагал молодой человек. Студент, предположил Фуллер: худощавый, руки в огромных карманах, во рту — дымящаяся сигарета. Он казался воплощением иной эпохи, и Фуллер мог запросто представить томик запрещённых стихов, спрятанный под широким пальто. Оглянувшись, Фуллер, разумеется, увидел, что молодой человек сделал то же самое. Но улыбка незнакомца насторожила паренька, который вскоре зашагал дальше — туда, куда и направлялся — глядя строго перед собой. Фуллер был достаточно пьян, чтобы кивнуть ему и попытать счастья. Но вдруг, ещё до того, как юноша отвёл глаза, он осознал, что прямо сейчас желал лишь любоваться на крошечный, исчезающий вдали силуэт и воображать, что тот принадлежит кому-то другому, точнее — мальчику, воспоминания о котором не желали отпускать этой ночью, подобно последней мелодии Портера, что даже здесь, в темноте, упрямо не желала идти прочь из его головы. Он задался вопросом, который нынче час в Скоттсдэйле, Аризона, и были ли новые телефоны в посольстве действительно так хороши, как утверждала мисс Бойл.

ПРИМЕЧАНИЯ

[1] Snazzy — чрезвычайно привлекательный или стильный; броский; причудливый; шикарно одетый. [2] Baaad — в отличие от простого «bad» (плохо), имеет противоположное значение. [3] Телекс — способ обмена текстовыми сообщениями по каналам коммутируемой телефонной сети общего пользования, либо по частным линиям. Был основным методом электронной отправки письменных сообщений между организациями в период после Второй мировой войны. Его использование пришло в упадок по мере роста популярности факсов в 1980-х годах [4] «Just buzz me, Miss Blue» — крылатая фраза из американского комедийного шоу «Эймос и Энди», выходившего в формате радиосериала (1928-43), еженедельной ситуационной комедии (1943—1955) и вечерней диск-жокейной программы (1954—1960). [5] Centrum Silver — популярные американские витамины. [6] Долорес Ибаррури, La Passionata, — деятельница испанского и международного коммунистического движения, активная участница сопротивления во время Гражданской войны 1936-1939 годов в Испании и одна из основательниц Международной демократической федерации женщин. Во время Гражданской войны, когда франкисты подошли к Мадриду, Долорес Ибаррури в своей речи от 18 июля 1936 года использовала лозунг «No pasarán» — «Они не пройдут». [7] Ральф Лорен — модельер, в рекламе которого часто фигурируют пары, отражающие ценности бренда: верность, семья, традиции и классический стиль. Вдохновением для Ральфа Лорена служил его долгий и счастливый брак. [8] Леннарт Мери — эстонский писатель, режиссёр и государственный деятель, президент Эстонии в период 1992-2001. Мери был одним из лидеров движения за восстановление независимости Эстонии. [9] Игра слов. В оригинале Фуллер говорит: «Nothing succeeds like secession», заменив в поговорке «Nothing succeeds like success» слово «success» (успех) — на созвучное ему «secession» (отделение). [10] Коул Портер — американский композитор и поэт начала и середины ХХ века, автор популярных песен и стихов к ним. Музыка Портера оказала большое влияние на массовую культуру — её исполняли ведущие эстрадные и джазовые музыканты США и многие зарубежные артисты.